Глава 1. Луга бесплодных камней
Земля Лужицкая дышала мокротой. Не свежей росой весенних трав и не щедрым летним испарением — а именно той мокротой, что остаётся, когда вода долгие недели не находит пути к солнцу, когда озёра становятся не отражением неба, а его противоречием. В этот год, в сентябре, когда луна была в доме Велеса, мокрота вообще не уходила с земли. Она проникала в дерево, в ткань, в кость, в самую суть дыхания. Люди просыпались с ощущением, что спали не в домах, а в расселинах больших чёрных озёр.
Озёра Лужицы не были обычной водой. Это была память, облитая жидкостью. Четырнадцать великих озёр лежали между холмами, как чёрные глаза огромного спящего существа, и каждое хранило в себе отражения, которые никогда не совпадали с реальностью. Люди говорили, что, если долго смотреть на озеро при луне, можно увидеть не своё лицо, а лицо того, кем ты был раньше — в прошлой жизни, в прошлом роде, в прошлой воле Рода.
В селении Будишине, что стояло на правом берегу реки Спреи, в месте, где течение замедлялось и образовывало небольшой разлив, жила семья ремесленников Коловратов. Дом их был крепким, построенным из дуба, что рос в священной роще в полверсты от жилья. Строили его ещё отец отца Милана, и в каждый брус была вложена молитва, и каждый угол был обращён к стороне света, откуда приходила воля Рода.
Отец, Милан, был мастером резьбы. Его руки, натруженные и покрытые мелкими шрамами, работали только с дубом и берёзой — это были деревья, допущенные к священным предметам. Идолы, которые он вырезал, не были произведениями искусства в нынешнем понимании. Это были порталы, вместилища. Каждая щель, каждая впадина, каждый поворот дерева под ножом — всё имело смысл. Люди приходили к Милану за идолами для семьи, для поля, для роженицы, и он знал, какого бога вырезать, в какую луну, каким способом. Его работа была молитвой, и молитва была трудом.
Мать, Звенислава, ткала. Её ткацкий станок стоял в северной комнате дома, там, где свет был самым холодным и самым истинным. Она ткала рубахи для богов — белый лён для Лады, красный для Перуна, чёрный для Велеса. Эти рубахи шили жрецы и волхвы во время обрядов, и каждая нить Звенисловы была вплетена с молитвой о благополучии рода, о плодородии земли, о защите от болезней. Её пальцы были сильны и терпеливы. Её спина всегда прямая, как сама основа жизни. Люди говорили, что ткачество Звенисловы можно отличить по особому звуку челнока — он звенел, как имя самой ткачихи.
И была у них дочь, Радмила.
Ей было шесть зим и два месяца в то утро, когда всё переломилось. Её косы были чёрные, как ночная вода, и такие длинные, что она могла сидеть на них, если скручивала их кольцом под собой. Её глаза были серые, как озёра Лужицы в облачный день. Она была задумчивым ребёнком, тем, что предпочитает молчание болтовне, наблюдение — игре. Соседские дети звали её в хороводы на святках Лады, но Радмила часто уходила, чтобы сидеть у берега реки и смотреть, как вода уносит листья.
