ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПРОЛОГ ВЛАЖНОЙ ЗЕМЛИ
Земля дышала смертью.
Трещины на поле, что простирались от святилища Додолы до дальних лесов, глубокие, как раны от боевого топора, впитывали солнце вместо влаги. Каждое зерно, что удалось прорасти в третий год засухи, шёл в стебель без колоса, мучаясь в земле за водой, которую земля больше не давала. Волхв Прибыслав видел это каждое утро, когда выходил из своего дома на краю Ретры, и каждое утро его грудь сжималась от ощущения, которое было почти как боль, но обострённое, жёстче — это была ответственность, которую человек не может отложить на плечи богов.
В третий год засухи люди ели траву, скрученную в хлеб, и лошадей забивали, потому что нечем было кормить скот. Волховья, священное имущество святилища, теряло своё значение. Деньги, накопленные поколениями волхвов, становились бумажками в мешке, потому что никто не торговал — люди выживали.
Прибыслав знал это, и знание разрушало его изнутри медленнее, чем яд, но неотвратимее.
Он сидел в главном святилище Додолы, в том месте, где вода текла всегда, даже в засухи. Или, скорее, должна была течь. Теперь священный бассейн был почти пуст, вода до уровня, который Прибыслав не помнил с детства. Плоский зелёный налёт покрывал камни, где раньше брызги разбивались о скользкие от влаги края. Воздух в святилище был неподвижен, тяжел, насыщен запахом застойной воды и кошмара.
На камне сидела его дочь, Любава. Ей было пятнадцать зим, и её худые плечи, обтянутые грубой шерстью туники, казались хрупкими, как веточки березы в ранней весне. Волосы, длинные и чёрные, как смола, висели вдоль спины безжизненно. Она не ела, Прибыслав знал это. Она отдавала свою часть младшим детям, которые плакали по ночам от голода.
Отец, — проговорила Любава, и её голос был невыносимо спокоен, — она не отвечает. Ни дождя, ни знака. Может быть, она мертва?
Вопрос был святотатством, но Прибыслав не наказал дочь. Потому что сам думал то же самое в три часа ночи, когда бессонница жгла ему мозг.
Додола не может быть мёртвой, — ответил он, и в голосе его было слишком много отчаяния, слишком мало уверенности. — Богини бессмертны. Это основа всего, что я знаю.
Может быть, — сказала Любава медленно, и теперь в её голосе звучала молодая боль, еще более страшная, чем дефицит воды, — она просто нас не любит больше.
Прибыслав встал и вышел из святилища, потому что услышать это от своей дочери было сильнее, чем стерпеть голод или жажду. По крайней мере голод можно утолить травой, а жажду можно забыть в дневной работе. Но когда вера кровит из человека как рана без перевязки, это уже не боль в теле — это распад.
