Глава 1. Явление в лесу
Рыцарь Дитрих прибыл в монастырь Святого Бенедикта в сумерках осеннего дня, когда свет уходит из мира медленно, как отступающее войско. Брат Герман, постарев от долгих лет переписывания текстов, узнал его сначала по звуку: пронзительный ржание лошади, сбившейся с темпа, потом — голос, который кричал, но не команду, а просьбу, какую-то невразумительную просьбу о писце, о чернилах, о ком-то, кто запишет то, что брата Дитриха уже начало разрывать изнутри.
Когда монах вышел на крыльцо, он увидел фигуру, которую можно было принять за привидение. Не привидение смерти — привидение жизни, разорванное жизнью на части. Доспехи рыцаря были расцарапаны кровью и какой-то чёрной грязью, которая, как позднее заметил брат-врач Мартин, не смывалась обычной водой и пахла одновременно болотом, землёй и чем-то более древним, чем земля. Кольчуга под латой была разодрана в десятках мест. Левый рукав облегал руку лишь лоскутом ткани. Лицо Дитриха было покрыто ранами — не от мечей, а от чего-то более изощренного: параллельные полосы, как если бы когти большого животного проходили по лицу вверх, вниз, вкось, оставляя после себя мясо вместо кожи.
Но живых был его взгляд. Неподвижный, застывший, как ледяная вода.
-Писец, — повторил Дитрих, — писец здесь? Монах, ты писец? Хорошо. Ты пишешь? - Его голос был трещащим, как засохшая ива на ветру. -Запишешь всё. Всё до конца. Пока я ещё помню. Пока слова ещё мои-.
Брат Герман, чувствуя в душе первые предчувствия чего-то необратимого, кивнул и повёл рыцаря внутрь. Брат Мартин хотел дать ему отвара валерианы и мёда, покоя, чистых бинтов. Но Дитрих отказывался. Он сидел в спальне монастыря, неподвижно, и смотрел на открытое окно, в сторону леса, который прижимался к стенам монастыря чёрным телом. На закате лес казался не растением, а животным, живым, дышащим, ждущим.
-Начни писать, — сказал Дитрих. — Запишешь мне жизнь, монах? Последнюю жизнь, которую я проживу как человек? -
Брат Герман подготовил свои инструменты. Перо. Чернила. Пергамент, щедро отпущенный аббатом после того, как тот увидел состояние гостя. И начал писать.
-Мы входили в лес на рассвете, — начал Дитрих, и его голос обрёл какую-то странную отстранённость, как если бы он рассказывал не о своём опыте, а о чём-то, прочитанном в давно забытой книге. — Ровно пятьдесят рыцарей. Я вёл их лично. Мы пели гимны, и кони шагали в такт нашим голосам. Я помню это очень ясно, брат Герман. Помню, как хорошо звучал наш хор в лесу. Мне казалось — и это казалось мне знаком Божьего благоволения — что сама земля внимает нашим молитвам. Что леса, деревья, животные, всё это безмолвное творение слышит и склоняется перед Крестом.
