Королева тяжело опиралась на руку Гектора, задыхалась и всхлипывала. Когда Гектор набирался храбрости взглянуть ей в лицо, он видел лихорадочный блеск глаз, окружённых синевой, кровь на искусанных губах и восковую кожу в капельках слёз и пота. Нестерпимо смотреть, нестерпимо.
– Государыня, – пробормотал Гектор голосом, срывающимся от ужаса и жалости, – может, мне всё-таки донести вас? Я понимаю, что это звучит немыслимо… в ином случае я бы никогда не осмелился, но сейчас…
– Нет, нет, – выдохнула королева вместе с рыданием. – Я тебе благодарна, милый, но идти надо, мне надо идти. Повитуха говорила, что мне надо ходить… – И, запнувшись, ткнулась мокрым лицом в руку Гектора выше локтя. – И до храма мне дойти надо, самой дойти… я всё помню…
Гектор, смущаясь и смертельно боясь причинить ей боль, обхватил королеву за талию, стараясь хоть как-то облегчить кошмар этого пути. Проклятый крысиный лаз, проклятая жизнь – и страшное слово едва не сорвалось не с губ, но с мысли. Господи, ну почему? Почему бы Тебе, Господи, не узреть её прямо сейчас? Дай нам лишних десять минут, неужели Тебе вправду всё равно, кто злодей, а кто святой?!
Чадное рыжее пламя метнулось на сквозняке. В затхлый сыроватый душок подземелья потянуло струйкой воска и ладана, тёплой, доброй, как протянутая рука. Они оба приободрились, Гектор улыбнулся, сказал так нежно, как смог:
– Вот и храм, государыня. Ещё несколько шагов – и дверь. Ключ у меня.
Королева чуть замедлила шаги, цепляясь ледяными пальцами за его горячее под рубахой плечо. Тяжёлая дверь – мощные дубовые доски, окованные сталью – выплыла из подземного мрака, и святой символ, Око Господне над мистической Розой, зазолотился на ней в неверном факельном свете.
К двери вёл десяток некрутых ступеней. Последняя пытка.
– Слава Богу, – от облегчения вырвалось у Гектора.
Королева остановилась на верхней ступеньке, пытаясь отдышаться. И тут на разум Гектора обрушилась, как тяжёлая палица – оглушив, – мысль, очевидная до последних пределов, и притом совершенно неожиданная.
– Государыня, – голос его задрожал, – вы должны были взять даму. Саломею должны были взять или Лаванду. А лучше – вашу повитуху. Я не могу…
Она подняла голову. Он поразился, насколько непреклонно и сурово выражение её глаз, таких синих и таких обычно кротких.
– Отпирай, – приказала она спокойно и ласково, наконец справившись с одышкой и приступами боли. – Пожалуйста, не стой. Отпирай. Когда они привезли его тело, Саломея сказала: «Ну вот и славно», а Лаванда улыбнулась. Я видела их лица. Они убили бы ребёнка. У меня на глазах убили бы – за будущие почести. А повитуха – тётка Лаванды. Я не могу никому довериться. Только тебе. Прости.