В тот день, когда ей сообщили, что она скоро умрёт, она ещё не знала, что смерть — лишь один из возможных исходов. Врач говорил спокойно, почти буднично. Слова о болезни, лечении и сроках звучали так, будто речь шла о чём-то далёком и не имеющем к ней отношения.
— Месяц, — наконец произнёс он. — Может быть, немного больше.
Она кивнула.
За окном шёл дождь. Капли медленно стекали по стеклу, сливаясь друг с другом и оставляя после себя тонкие прозрачные дорожки.
— Вы меня слышите?
— Да.
— Вам кто-нибудь позвонит?
Она снова кивнула.
У неё был только сын, он очень редко её навещал, у него были частые командировки. Внуки же не появлялись вовсе. Она понимала их, у каждого была своя жизнь, работа, дети, счета, планы. Ей не хотелось становиться человеком, которому постоянно нужно уделять время только потому, что он стареет.
Поэтому она научилась отвечать:
«— У меня всё хорошо».
Даже когда всё было не очень.
«— Мне ничего не нужно».
Даже когда нужно было.
Врач что-то ещё говорил, но она уже почти не слушала, она смотрела на свои руки:
старые, худые, покрытые мелкими пятнами. Когда-то эти руки казались ей сильными: они держали её детей, готовили еду, стирали одежду, гладили мужу рубашки перед работой.
Теперь они едва заметно дрожали. Она спрятала их под рукава кофты.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил врач.
Она посмотрела на него.
— Да.
Но на самом деле не понимала, не до конца. Смерть всегда казалась ей чем-то, что случается с другими: сначала с родителями, потом с друзьями, потом с мужем. Все вокруг неё постепенно исчезали, один за другим, только потом до неё доносили плохие вести. На похороны некоторых близких она уже не могла ходить — врачи запрещали ей сильные переживания, предупреждая, что от невыносимой боли сердце может не выдержать.
Теперь очередь дошла до неё.
Она вышла из больницы уже под вечер. Дождь почти закончился, но воздух оставался влажным и холодным. Дорога домой показалась ей непривычно длинной, хотя раньше она проходила её почти не замечая.
Дома всё было так же, как утром: на кухне стояла чашка, которую она не успела убрать, на подоконнике желтел небольшой цветок, часы над дверью отставали на четыре минуты — она давно собиралась их перевести, но почему-то так и не сделала.
Одна из её маленьких радостей была вести дневник. Она записывала туда все свои мысли и переживания, чтобы потом перечитывать через много лет и проживать эти дни заново. Иногда к ней приходила её соседка — Ингрид, она была той ещё стервой, но к ней она уже давно привыкла и к её стервозному характеру. У Ингрид был необычайной красоты пёс по кличке Оскар. Он был абсолютно не похож на свою хозяйку: большой, волосатый бернский зенненхунд. Он был добрым, но глуповатым: постоянно лез во всё, куда поместится, обшаривал все углы и часто воровал съестное.
