Глава 1. Дым над белым полем
Крыша встретила её ударом — не ветра даже, а чего-то большего, плотного, физически ощутимого, как если бы сам воздух превратился в твёрдое тело и бил по лицу с размаху. Минус пятьдесят два — так показывал термометр внизу, но здесь, на высоте двадцати четырёх этажей, с ветром, который нёс позёмку из ледяных кристаллов, ощущалось иначе. Как минус семьдесят. Как минус восемьдесят. Как ничто — потому что на определённой отметке тело перестаёт различать градусы и чувствует только одно: смерть. Она здесь. Она рядом. Она в каждом вдохе.
Эльза натянула балаклаву до переносицы, оставив щель для глаз — узкую, как бойница, — и шагнула от двери к парапету.
Шестидесятый день.
Два месяца назад мир был нормальным. Люди жаловались на пробки, обсуждали сериалы, ругались в чатах из-за парковки. Два месяца — и от всего этого осталось только белое поле до горизонта и столбы дыма, поднимающиеся из-за сугробов, как надгробные свечи.
Она стояла на краю крыши и смотрела.
Мир был белым. Не зимне-белым, не красиво-белым — мертвенно-белым, как простыня, которой накрывают тело в морге. Снег покрывал всё сплошным, бесшовным слоем: улицы, машины, деревья, дома — всё исчезло под этой коркой, и из неё торчали только верхние этажи зданий, как обломки зубов в челюсти мертвеца. Горизонт — ровный, плоский, слившийся с небом — тянулся во все стороны, и невозможно было понять, где заканчивается земля и начинается воздух. Небо — жёлто-серое, низкое, давящее — не давало света, а сочилось им, тусклым и болезненным, как из гнойной раны.
Город. Два миллиона человек. Было — два миллиона.
Сколько осталось?
Она не знала. Никто не знал. Связи не было — ни мобильной, ни радио, ни какой-либо ещё. Интернет умер в первые сутки. Телевидение — вместе с ним. Электричество — следом. Мир сжался до размеров одного дома — двадцать четыре этажа бетона, стали и отчаяния, в которых семьдесят два человека цеплялись за жизнь.
Но сегодня Эльза поднялась на крышу не ради философии.
Она достала бинокль — тяжёлый, армейский, купленный когда-то на барахолке «просто так», а на деле — по точному расчёту, потому что в прошлой жизни она знала цену хорошей оптики. В прошлой жизни она знала цену всему. Особенно — доверию.
Бинокль прижался к глазам, и белое поле скачком приблизилось.
Дым. Вот что она искала — и нашла. Столбы дыма, поднимающиеся из десятков точек по всему городу: тонкие, серые, почти невидимые на фоне серого неба, но различимые, если знать, куда смотреть. Каждый столб — это дом. Каждый дом — это люди. Живые, дышащие, жгущие мебель, книги, одежду, паркет — всё, что горит, — чтобы не замёрзнуть.
