Пролог Четвёртый этаж без лифта
Пахло газом.
Этот запах - въедливый, сладковато-едкий - стал таким же привычным, как стук собственного сердца. Анна открыла глаза за минуту до будильника. Пять утра. Суббота.
Она лежала на разложенном диване, вслушиваясь в тишину. Где-то за стеной, через тонкую хрущёвскую перегородку, бормотал телевизор - соседка сверху, тётя Клава, не спала ночами. Снизу доносился размеренный храп дяди Гриши. А в двух метрах от неё, на узкой кровати у окна, спала Ника.
Анна приподнялась на локте, вглядываясь в полумрак. Дочь лежала на боку, голову повело в привычном неестественном наклоне, руки чуть подрагивали даже во сне. Дыхание ровное. Лицо спокойное. Анна выдохнула - каждый раз задерживала дыхание, когда смотрела на спящую дочь, словно боялась, что однажды не увидит этого ровного подъёма груди.
Она бесшумно поднялась. Диван жалобно скрипнул - старые пружины. Анна замерла. Ника не пошевелилась. Босиком по линолеуму - холодному, с пузырями в углах - она прошла на кухню. Три шага от дивана до дверного косяка, ещё два до газовой колонки. Включила свет. Лампочка под потолком без абажура моргнула и загорелась жёлтым, выхватив из темноты кафельный фартук с отколотым углом, раковину с подтекающим краном, стол, покрытый клеёнкой в цветочек, которую она меняла последний раз, когда Нике было десять.
Чайник поставила на конфорку. Чиркнула спичкой - руки привычно, провернули вентиль, поднесли огонь. Газ чихнул и занялся ровным синим пламенем.
Пока грелась вода, Анна достала из шкафчика пачку «Принцессы Нури» - дешёвый чай в пакетиках, по акции брала в «Пятёрочке». Пластмассовая хлебница, с крышкой - хранила половину буханки. Анна отрезала два ломтя. Один положила на тарелку, второй - себе. Масло - жёлтое, в мягкой упаковке - намазала тонким слоем, до прозрачности.
Хлеб хрустнул на зубах - вчерашний, но не чёрствый. Масло таяло на языке, оставляя жирный привкус. Она запила его обжигающим чаем - крепким, с горчинкой, без сахара. Сахар кончился в четверг, получка в понедельник.
Анна смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, занимался серый осенний рассвет. Двор, заставленный ржавыми «Жигулями», мокрые листья на асфальте, качели с отломанной доской. Дом напротив - такая же серая пятиэтажка, с облупившейся штукатуркой и покосившейся антенной на крыше.
Она вспомнила, как двадцать лет назад смотрела в это же окно, держа на руках трёхмесячную Нику. Тогда ещё не было этих морщин - глубоких, как трещины на высохшей земле. Не было седины в русых волосах, которые она стягивала в хвост резинкой. Не было этой постоянной тяжести в пояснице и боли в коленях.
