Тишина Подземелья никогда не была абсолютной. В ней всегда жили звуки: тихий перезвон падающих капель, шелест чешуи о камень, далекий гул города-спрута наверху. Но этот звук был иным. Он пришел из самой глубины, из тех пластов породы, куда не спускались даже самые отчаянные гекконы.
Сначала это был стон. Низкий, вибрационный, заставлявший мелкие камешки подрагивать на уступах. Потом – ритм. Глухие, размеренные удары, будто огромное сердце начало биться в каменных недрах после тысячелетнего сна.
В Зале Павших Колонн это почувствовали все. Старейшина-Удавья, Лиана, подняла голову от свитка, ее тонкие пальцы замерли. Кронос, чинивший у огня коготь-кинжал, резко обернулся, широко раскрыв ноздри, ловя запах. Запах был старым. Старее их рода. Пахло пылью костей, расплавленным кремнием и могуществом.
– Что это? – прошипел один из молодых вараней, беспокойно перебирая лапами.
– Тише, – приказала Лиана. Она закрыла глаза, прижав ладони к холодному полу. Ее связь с Подземельем была самой тонкой. Она чувствовала не вибрации, а… зов. Словно камень сам просил о помощи. Или предупреждал. – Оно проснулось. То, о чем говорилось в самых первых сказаниях. Сердце Горы.
Кронос медленно встал. В его глазах не было страха. Был холодный, хищный азарт.
– Сила. Чистая сила. Та, что была здесь до нас. До людей.
– Это не сила. Это будильник для смерти, – возразила Лиана, открыв глаза. В них читался ужас. – В сказаниях ясно: когда бьется Сердце Горы, просыпается Голод. Древний Голод, что не различает ящера и человека.
Но Кронос уже не слушал. Он смотрел в темноту, в сторону, откуда доносился зов. Сила. Та самая, что могла раз и навсегда сделать его род не скрывающимися тварями, а истинными хозяевами недр. И ради этого он был готов разбудить любого Голода.
Где-то наверху, в своей квартире, Ева Кэссиди проснулась от того, что с полки упала кружка. Не дрожала земля – дрожали стены. Легкая, почти неощутимая вибрация. Она подошла к окну. Город спал, освещенный неоном. Но где-то внизу, под асфальтом, только что шевельнулось что-то огромное. И ей, по странной связи, которую она не могла объяснить, почудился в этой дрожи… испуг.
Она взяла телефон. Набрала единственный номер, который не был записан в памяти.
«Лео. Ты чувствовал?»
На том конце пауза. Потом тихий, напряженный голос:
«Да. Все здесь чувствуют. Что-то началось. И это… это хуже, чем «Пангея». Хуже, потому что это наше. И оно хочет выйти».
