Последнее, что он ощутил в том мире – не боль. Боль была секундным, хрустящим, ярким взрывом где-то ниже пояса, а потом её смыло леденящей волной шока. Нет, последним было равнодушие.
Равнодушие тупого железа. Равнодушие мокрого асфальта, вдавившегося в щёку. Равнодушие людских голосов – не криков ужаса, а скорее раздражённого гула, как от затора, в котором он стал неудобной помехой. И где-то над всем этим, сквозь нарастающий звон в ушах, равнодушное шипение дождя.
Странно, – промелькнула последняя связная мысль. Никакого света в конце тоннеля. Никаких воспоминаний, проносящихся перед глазами. Просто… выключение. Как у старого телевизора. Клик. И пустота.
Пустота длилась недолго.
Она сменилась густотой. Небытие было лёгким, как невесомость. Это – тяжёлым, как смола. Он не дышал, но что-то вдыхало его, втягивало обратно в форму, в материю, с насильственной, удушающей нежностью.
И запах. Сначала – запах.
Прах. Сырая, холодная земля. Гниль, старая и благородная, как дорогое вино. Металл. Но не железо машин. Другой металл. Медь и ржавчина. Кровь.
Он сделал первый вдох. Воздух ударил в лёгкие, как нож, но вместо кислорода в них хлынула та самая густая смесь праха, тлена и крови. Он закашлялся, судорожно, и звук был хриплым, чужим.
Открыл глаза. Тьма. Не совершенная, а сгущённая, бархатистая, словно его глазные яблоки были покрыты плёнкой. Он лежал на спине. Под ним – не асфальт, а что-то твёрдое, холодное и резное. Камень.
С трудом повернул голову. Очертания начали проступать из мрака, будто проявляясь на фотобумаге. Сводчатый потолок, низкий, давящий. Каменные стены. Он лежал в каменном ящике. Не в гробу – в саркофаге.
Паника, острая и животная, ударила в виски. Он упёрся руками в крышку, чтобы оттолкнуть её, и застыл.
Руки.
Они были бледными. Не просто белыми от недостатка света, а мертвенно-бледными, как мрамор. Длинные пальцы, острые ногти, синие прожилки под тонкой, почти прозрачной кожей. Чужие руки. Сильные.
Память хлынула обрывками, не воспоминаниями, а тенью от чужих воспоминаний. Яркие, кровавые картинки: частоколы, увенчанные искажёнными лицами; блеск доспехов в закатном свете; вкус тёплого вина и… чего-то ещё, густого и солёного; холод замковых залов; свист ветра в Карпатах; имя, произнесённое с трепетом и ненавистью – Влад. Влад Цепеш. Влад Дракула.
Он застонал. Звук был низким, вибрирующим в каменной коробке. Он был этим каменным ящиком. Эта плоть, эти кости, эта кровавая память – всё было ему чужим и своим одновременно.
Но под этим слоем, как под пеплом, тлела его собственная искра. Искра человека, помнившего иной мир. Искра, которая не горела светом, а лишь холодно, яростно наблюдала.
