Солнце этого огромного, безжалостного и вечно спешащего мегаполиса, раскинувшегося далеко за горизонтом, в это утро, как, впрочем, и в любое другое утро, пахло исключительно деньгами, причем деньгами настолько большими, что их аромат, казалось, был вплетен в саму молекулярную структуру воздуха, которым дышали обитатели верхних этажей небоскребов, парящих над городской суетой подобно стеклянным монолитам, стремящимся пронзить небесную твердь. Этот вездесущий, всепроникающий свет, рожденный гигантским огненным шаром, висящим в выцветшей от смога синеве, бесцеремонно и настойчиво просачивался сквозь безупречно чистые, от пола до потолка, панорамные окна роскошного пентхауса, заставляя бесчисленные хрустальные подвески огромной, похожей на застывший взрыв сверкающих осколков, люстры вспыхивать и переливаться мириадами ослепительных алмазных искр, которые, в свою очередь, разбегались по стенам, мебели и полу причудливыми солнечными зайчиками, создавая иллюзию того, что само пространство наполнено жидким, текучим золотом. Этот же самый наглый, вездесущий свет лениво, словно пресыщенный любовник, растекался по невесомым, шелковым простыням цвета слоновой кости, заставляя их сиять и переливаться, будто они были сотканы не из нитей тутового шелкопряда, а из тончайших лучей утренней зари, и от этого казалось, что кровать, занимающая центральное место в спальне, является не просто предметом мебели, а неким сакральным алтарем, предназначенным для поклонения самой красоте.
Афродита, единственная и неповторимая властительница этого царства роскоши и утонченного вкуса, лежала в самом центре этого всепоглощающего сияния, раскинув руки в стороны и погрузившись в пуховую мягкость бесчисленных подушек, и её взгляд, лишенный какого-либо выражения, был устремлен в потолок, украшенный искусной, многоярусной лепниной, изображающей античные сюжеты, которые, по иронии судьбы, рассказывали о богах и героях, чья жизнь была наполнена страстями, подвигами и борьбой, в то время как её собственная жизнь, при всем её внешнем великолепии, напоминала застывшее, лишенное всякого движения болото, в котором не было места ни страстям, ни подвигам, ни, тем более, борьбе. Её тело, совершенное, как творение великого скульптора, отточившего каждую линию до абсолютного, почти математически выверенного идеала, утопало в этой мягкости и неге, но сама она, вопреки всей окружающей её гармонии и комфорту, чувствовала себя замурованной в слиток этого самого золота, которое она так отчаянно ненавидела, и из этой золотой темницы, казалось, не было выхода, поскольку стены её были возведены не из кирпича или бетона, а из чужих денег, чужого восхищения и, что самое унизительное, чужой похоти, которую она должна была принимать как должное.
