Он проснулся от тишины.
Это было первое, что не совпало с памятью. В тот день – в его день – тишины не было. Стоял гул моторов, хрипела связь, воздух был плотным от солярки и страха. А здесь – сверчки. И пахло сеном.
Он открыл глаза.
Потолок из грубо оструганных досок. Печь-буржуйка. Стол, накрытый газетой. Портрет вождя смотрел строго, но привычно.
Комната была его.
И не его.
Он знал эту комнату. Ленинградская область, военный городок, лето сорок первого. Собственная холостяцкая квартира, в которой он прожил три года перед… перед тем.
Но он не должен был здесь быть.
Он уже здесь умирал.
Резкий вдох обжёг лёгкие. Сердце заколотилось так часто, что на секунду показалось – оно пробьёт рёбра. Он сел на кровати, сжимая край одеяла. Пальцы слушались. Сильные пальцы. Не те иссохшие, уничтоженные временем и болезнью, которые помнило его сознание.
Он посмотрел на руки.
Свои руки. Молодые.
– Этого не может быть, – сказал он в пустоту.
Голос звучал глухо. Горло не болело. Не было этой вечной одышки, не ныла простреленная под Вязьмой нога. Тело было чужим в своей же знакомой оболочке. Лёгким. Живучим.
Он подошёл к окну.
Плац. Деревянные домики штаба. Часовой у знамени. Автомашин не слышно – ночь.
И календарь.
Красный квадратик, оторванный вчера. Крупные цифры, напечатанные типографской краской.
20 июня 1941 года.
Воздух ушёл из лёгких.
Он схватился за подоконник, и дерево жалобно скрипнуло под хваткой. В голове взрывалась, перематывалась, заново проживалась вся его жизнь. И не одна.
Он помнил этот день.
Не так, как помнят давно прочитанную книгу. А так, как помнят боль. Как помнят лицо человека, который сказал тебе, что всё кончено.
Он помнил послезавтра.
Каждую минуту.
В четыре утра. Артиллерия. Потом – вой сирен, которого никто не ждал. Он помнил, как бежал по этому самому плацу в гимнастёрке, накинутой на голое тело. Как орал в трубку полевого телефона, пока связь не умерла. Как первые «юнкерсы» заходили на бреющем, и земля уходила из-под ног.
Он помнил окружение. Сорок первый год. Сорок второй. Сорок третий.
Он помнил всё.
До последнего дня. До того мгновения, когда закрыл глаза в госпитале в две тысячи двадцать третьем, окружённый чужими людьми, которые называли его ветераном и не знали, что он пережил войну дважды.
А теперь?
Он медленно повернулся к зеркалу, висевшему на гвозде.
На него смотрел майор. Три кубаря в петлицах. Чисто выбритое лицо. Глаза – слишком старые для этого возраста.
– Товарищ майор, – прошептал он, пробуя звание на вкус. – Вы даже не представляете, что вас ждёт.
