Третий звонок сорвал тишину в половине четвёртого утра.
Лена Горелова вынырнула из сна как из ледяной проруби — с хриплым вдохом и липким ужасом, который ещё секунду назад сжимал её горло. Телефон на тумбочке вибрировал и подпрыгивал, подсвечивая потолок белым назойливым светом. Она не сразу поняла, где находится. Собственная спальня — тёмные обои в мелкую полоску, стопка книг на полу, запах кофе, выпитого вчера и давно уже выдохшегося в турке. Штора колыхнулась от приоткрытой форточки: ранняя осень, ещё тёплая, но с первым намёком на гнилой запах прелых листьев.
— Горелова, — она взяла трубку, даже не взглянув на имя звонящего.
Голос в динамике принадлежал Круглову — её начальнику, человеку, который не звонил по пустякам никогда. Особенно в четыре утра. «Ты в курсе, что у нас не круглосуточный морг?» — он иногда так шутил, но в его смехе всегда сквозило нечто большее, чем профессиональный цинизм.
— Лена, ты нужна на Васильевском. — Круглов говорил быстро, почти проглатывая окончания. Из-за спины слышался треск полицейских раций и чей-то сдавленный всхлип. — Труп. Молодой парень. Двадцать три года. Уснул и не проснулся.
Лена села на кровати, нашарила ногой тапки. Голова гудела — она уснула всего три часа назад, разбирала старые дела отца. Четыре папки с одинокими нераскрытыми висяками, пыльные, как сама смерть. Отец вёл их больше десяти лет назад. Ни одного обвиняемого. Ни одной зацепки. Все четыре жертвы — мужчины от двадцати до сорока, никто не социалист, никто не связан между собой ни местом работы, ни кругом общения. Единственная деталь, которую Лена выудила из отчётов судмедэксперта: у всех четверых остановка сердца наступила во сне. Сердца здоровых, спортивных, идиотски молодых мужчин.
— Круглов, я не дежурный следователь, — сказала она, хотя ноги уже сами волокли её в ванную. — У меня выходной.
— У тебя никогда не бывает выходных. И ты знаешь, почему я звоню тебе, а не кому-то ещё.
Она замерла. В квартире было слишком тихо — даже холодильник не гудел, словно притворялся выключенным. За окном проехала одинокая машина, оставляя за собой мокрый шорох шин по асфальту.
— Что с ним не так? — спросила она. — С парнем.
Круглов молчал три удара сердца. Лена успела сосчитать.
— У него нет никаких видимых повреждений. Ни ран, ни ушибов, ни следов инъекций. — Он снова сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего у Лены по позвоночнику побежали мурашки. — Но лицо... Лена, его лицо мёртвое. Не просто трупное окоченение. Оно застыло в гримасе. И наши эксперты сказали — это выражение ужаса. Такого, какой не снимают даже самые сильные нейролептики.
