Артём всё чаще замечал, что еда в столовой с каждым годом становится всё более безвкусной. Пюрешка теряла свою сливочную составляющую, котлеты становились всё более резиновыми, а чай по вкусу напоминал заваренные носки, которые не снимали с ноги добрую неделю. Он шёл по коридору первого этажа, возвращаясь в класс с большой перемены, отведённой в школе на обед. Повсюду, словно потревоженные летучие мыши, носились стаи младшеклассников, так и норовя врезаться в тебя на полной скорости. Заправившись калориями в столовой, обезумевшая толпа детей визжала, исторгая режущую слух какофонию, а их ноги, казалось, существовали своей жизнью, пребывая в постоянном движении. Порой это приводило к печальным последствиям, и по школе разносились слухи об очередном шалопае, врезавшемся в дверь и сломавшем руку, или же о сорванце, не успевшем затормозить и протаранившем головой батарею. Очевидно, что бегать в доме знаний было запрещено, и любой, кто рискнул посягнуть на это правило, приравнивался к террористу, но будем честны: ты же не будешь просто стоять и смотреть, как твои одноклассники весело проводят время. К тому же, если кто-то и попадётся на глаза учителя, то накажут всех причастных. Стадный инстинкт во всей своей красе…
В следующий миг царившая в холле атмосфера детства и беззаботности резко изменилась.
За доли секунды все беснующиеся дети синхронно замолкли. На холл обрушилась небывалая для такого места тишина. Это было похоже на секунды перед падением гигантского метеорита, на доли мгновений перед крушением башен-близнецов, на тот миг, когда реальность застыла за мгновение до точки, когда мир поменяется навсегда. Артём и ещё несколько ребят постарше остановились, не зная точно, но понимая, что дальше будет что-то страшное.
Тотчас кто-то из детей закричал, и из-за прохода в соседнее крыло вынырнули они — чёрные, безликие, в шлемах, с короткими автоматами, прижатыми к плечу. Их было пять или шесть. У объятого шоком Артёма так и не получилось сосчитать растекающиеся по коридору чёрные силуэты.
— Все на пол! Прижмитесь к стенам! — крикнул омоновец из-под затонированного забрала чёрного шлема. Голос его был металлическим, ровным. Таким, каким он бывает, когда слова становятся инструментом, а не речью. Такие возгласы Артём слышал только через экран. Они существовали там, за стеклом, в новостях, в чужих историях. Здесь, между расписанием на стенде и облезлым гербом над входом, этот голос был лишним. Реальность не знала, куда его деть, — и просто оставила висеть в воздухе, между потолком и линолеумом, между вторником и тем, чем вторник перестал быть секунду назад.
