Дождь обрушился на Нижний город сразу после полуночи. Это не было тихое, убаюкивающее моросяние, какое обычно шепчет о скором конце осени. Нет, с небес низверглись тугие, ледяные потоки, словно само небо решило смыть с узких, извилистых улочек всю грязь, накопившуюся за день. Вода с глухим, непрекращающимся гулом барабанила по черепичным крышам, стекала по покосившимся водосточным трубам и с бульканьем исчезала в переполненных сточных канавах, унося с собой отбросы, щепки и прочий мусор в мутные воды реки Тайбер. В такие ночи город, обычно шумный и беспокойный, затихал, погружаясь в тревожный, беспокойный сон, и на его пропитанных сыростью улицах оставались лишь те, кому нечего было терять, и те, кто охотился на первых. Даже вездесущие крысы, эти серые призраки подворотен, двигались осторожнее, прижимаясь к стенам и нервно поводя усами, словно понимая, что тьма в эту ночь принадлежит не только им.
Тайлер знал это время лучше, чем лицо собственной матери, которое с годами стерлось из его памяти, оставив лишь смутный, размытый образ. Это время было его домом, его защитой, его рабочим кабинетом. Оно укрывало его, прятало в своих тенях, позволяло двигаться бесшумно и видеть то, что скрыто при свете дня. За пятнадцать лет, прошедших с того дня, как он впервые взял в руки клинок с осознанной целью, а не для того, чтобы просто нарезать хлеб, он научился слышать тишину. Это было особое искусство — различать в кажущемся безмолвии малейшие оттенки, как опытный музыкант различает ноты в сложной симфонии: вот где-то далеко скрипнула несмазанная петля, вот по булыжной мостовой прошелестели чьи-то мягкие, крадущиеся шаги, вот в подворотне коротко вскрикнула и тут же затихла кошка, поймавшая свою добычу. Сейчас эта тишина была спокойной, почти умиротворённой, ровной, как дыхание спящего человека, и это спокойствие передавалось Тайлеру, хотя он никогда не позволял себе расслабиться до конца.
Он сидел за грубо сколоченным деревянным столом в своей небольшой комнате на втором этаже обветшалого доходного дома, затерявшегося в лабиринте кривых улочек Нижнего города, и пересчитывал серебро. За окном медленно умирал очередной день, и вместе с ним уходили в прошлое все дневные заботы, страхи и надежды обитателей этого гигантского каменного муравейника. Комната, служившая Тайлеру одновременно спальней, кабинетом и убежищем, была невелика и обставлена с аскетичной простотой человека, который не привязан к вещам и готов в любой момент сорваться с места. Узкая кровать с продавленным матрасом, накрытым грубым шерстяным одеялом, была заправлена с военной аккуратностью. В углу стоял небольшой сундук, окованный железными полосами, а у стены — покосившаяся вешалка с запасным плащом. Единственным источником света служила сальная свеча, стоявшая в треснувшем глиняном подсвечнике; её неровное, колеблющееся пламя отбрасывало на стены причудливые, дрожащие тени, которые, казалось, жили своей собственной, тайной жизнью.
