Глава 1. Тишина, которая кричит
Боль – это первый язык, который учит живое существо. Но была тишина, что оказывалась больнее любой пытки. Тишина, в которой не спали.
Агафон не спал одиннадцать лет, три месяца и четырнадцать дней. Он отсчитывал каждый миг на внутренних часах, чьи шестерёнки были выточены из отчаяния. Сначала это была пытка. Мозг, лишённый сновидений, превращался в скрипящий жернов, перемалывающий одни и те же мысли, одни и те же страхи. Потом наступила адаптация – чудовищная, противоестественная. Его тело научилось существовать в состоянии вечного, хрустального бодрствования. Он не чувствовал усталости, только бесконечную, тягучую ясность, похожую на чистый, безвоздушный лед. Эта ясность проедала душу.
Он стоял у закопчённого окна своей мастерской, втиснутой между двумя гниющими домами на отшибе города Туманов. За окном царствовал вечный сумеречный час – не день, не ночь, а нечто среднее, дарованное миру тем, у кого они отняли сон. Воздух пах влажным камнем, кипарисом и сладковатой гнилью забытых надежд. Город спал. Вернее, его обитатели впадали в иное состояние – неживое забытье, лишённое грёз, просто перерыв в сознании. Они называли это «Тихим часом». Агафон называл это издевательством.
Он отвернулся от окна. Его пристанище было одновременно лавкой цирюльника, аптекой и тайной лабораторией. На полках стояли склянки не с травами, а с субстанциями, собранными в пограничьях реальности: застывшие тени, слёзы русалок, выдох умирающего призрака. Инструменты для кровопускания лежали рядом с инструментами из серебра и чёрного дерева, предназначенными для иного, более тонкого рассечения.
На каменном столе, под светом вечной лампы, питаемой эфирным пламенем, лежала причина его бессонницы. Его дочь. Лина. Ей было семь лет, когда на неё налетела Сонная Немочь – болезнь, пришедшая из истончившихся мест, где реальность граничит с царством Морфея. Она не умерла. Она уснула. Но это был не сон. Это была кома, опутанная узами чужих, кошмарных грёз. Её веки подрагивали, пальцы сжимались в такт невидимой борьбе, по худому лицу струился холодный пот. Она была пленницей в крепости из чужих снов, и её маленькое сознание медленно растворялось в этом хаосе.
Одиннадцать лет он искал ключ. Одиннадцать лет он рылся в запретных гримуарах, беседовал с полудёнными призраками и полночными тварями, торговал с алхимиками Подгорья. И он нашёл ответ. Безумный, кощунственный, единственный ответ.
Чтобы вырвать дочь из плена чужих снов, нужно было дать ей свой собственный, чистый, управляемый сон. Но у него не было сна. Ни у кого в этом мире его не было по-настоящему. Сон, настоящий, живой, наполненный мирами и исцелением, принадлежал только Ему. Морфею. Дремающему Богу. Тому, кто, по преданиям, отвернулся от мира, устав от криков своих творений.
