Река текла медленно, будто нехотя. Чёрная вода отражала низкое небо, и казалось, что город плывёт вверх дном, а звёзды ушли глубоко вниз, в илистое дно.
Ева сидела на гранитной набережной, свесив ноги над водой. Два года прошло. Два года, как она научилась не вздрагивать от каждого скрипа половиц в квартире Северова, не вслушиваться в шум ветра в печной трубе, надеясь услышать его шаги. Два года, как она перестала проверять, не забыла ли его лицо. Она забыла. Осталось только чувство — тяжёлое, тёплое, похожее на руку на плече, когда никто не стоит рядом.
Кикимора сидела на её плече, молчала. Это было её новое умение — молчать, когда Еве нужно было просто быть. Не насмешничать, не пакостить, не проверять на прочность. Просто быть рядом.
— Вода пахнет, — сказала Ева.
— Всегда пахла, — ответила Кикимора. — Просто ты привыкла.
— Нет. Сильнее, чем раньше.
Река и правда пахла иначе. Не тиной и рыбой, а чем-то сладковатым, тошнотворным, как от старого бинта, которым перевязали гниющую рану.
— Химия, — сказала Кикимора. — Заводы сбрасывают. Люди травят реку, а потом удивляются, что рыба дохнет.
— И не только рыба.
Ева кивнула вниз. В чёрной воде, на самой границе видимости, что-то блеснуло. Бледное лицо, длинные волосы, глаза без зрачков. Оно смотрело на неё не мигая, и в этом взгляде не было ни злобы, ни мольбы. Только укор.
— Она тебя видит, — сказала Кикимора.
— Я знаю.
— Раньше они прятались.
— Раньше им нечего было терять.
Лицо под водой исчезло, оставив после себя только круги на воде. Круги расходились, сталкивались, гасили друг друга. И в том месте, где они встретились, вода вдруг вскипела, выбросила вверх фонтан брызг, а на асфальт у ног Евы упала мёртвая рыба. Глаза её были выедены, жабры разодраны, а из разорванного брюха торчал комок зелёной тины, который пульсировал, как живое сердце.
Кикимора спрыгнула с плеча, ткнула рыбу лапой.
— Знак, — сказала она. — Они зовут. Или предупреждают.
— Или и то, и другое.
Ева поднялась, стряхнула с куртки невидимую пыль. Она машинально провела пальцем по камню, на котором сидела. Под её рукой оказалась странная царапина — не случайная, а похожая на знак. Круг, перечёркнутый двумя линиями. Кикимора скосила глаза, но ничего не сказала. Она решила, что это граффити. Куртка Северова, всё ещё велика, всё ещё хранит его запах — табак, кожа, лес. Она запахнулась плотнее, застегнула молнию до самого горла.
В кармане завибрировал телефон. Короткое сообщение: «Труп на суше. Улица Заводская, дом 7. Приезжай».
— Работа, — сказала Ева.
