Илья любил кофе. Не растворимый, не из автомата, а настоящий, сваренный в турке, с пенкой и щепоткой кардамона. Говорил, что это единственное, что делает его человеком в мире, где всё остальное — фальшивка.
Мы сидели в машине, припаркованной в трёх кварталах от нужного дома. Ночь была сырая, туманная, фонари горели тускло, и город казался призраком самого себя.
— Возьми, — Илья протянул мне термос. — До выхода ещё полчаса. Успеешь.
— Я не пью эту гадость.
— Кофе? Ты не пьёшь кофе? — он изобразил ужас. — Северов, я тебя не знаю.
— Знаешь. Пятнадцать лет знаешь.
— То-то и оно. А всё чужой.
Я взял термос, отхлебнул. Горько, терпко, тепло разливается по груди. Илья улыбнулся, глядя на меня, и вдруг стал серьёзным.
— Северов, ты когда-нибудь думал, что после смерти есть что-то?
— Ты про загробную жизнь? — я усмехнулся. — В нашей работе слишком много трупов, чтобы верить в загробную жизнь.
— А я верю. — Он помолчал. — Мой дед был знахарь. Деревенский. Он говорил, что мир не кончается там, где кончается асфальт. Есть изнанка. И там обитают те, кого мы боимся с детства.
— Илья, ты пьян?
— Трезв как стекло. Просто… — он посмотрел на меня, и взгляд его был странным — не как у следователя, а как у человека, который знает больше, чем говорит. — Если что со мной случится, ты не бросай это дело. Докопаешься до правды.
— С чего бы с тобой что-то случилось? Дело пустяковое.
— Пустяковое, — повторил он. — Ладно, пошли.
Мы вышли из машины. Я остался у парадного, он пошёл обходить дом с тыла. Три минуты на вход, пять на зачистку, потом мой выход. Отработанная схема.
Я ждал. Смотрел на часы. Четыре минуты, пять, семь. Рация молчала. Я выругался, вытащил пистолет и пошёл к подъезду.
Дверь на третьем этаже была приоткрыта. Толкнул её плечом, вошёл.
В комнате горел свет. Обычная двушка с ободранными обоями, пустые бутылки на полу. Илья лежал посредине, прижав руку к боку. Пальцы в крови.
— Илья!
— Стой! — он поднял здоровую руку. — Не подходи.
Я замер. Только тогда я увидел его. Мужик в грязной майке стоял в углу, сжимая нож. Он смотрел не на меня — в стену. И бормотал. Слова были чужие, тягучие, как смола.
— Что с ним?
— Морок, — выдохнул Илья. — Он… они выбрали его. Уходи, Северов.
— Ты бредишь.
— Уходи! — он толкнул меня здоровой рукой. — Я задержу.
— Ты ранен!
— Задержу.
Мужик перестал бормотать. Он повернулся к нам. Глаза его были чёрными, без зрачков, и в них не было ничего человеческого.
— Ещё один, — сказал он голосом, в котором смешалось слишком много всего. — Проводник… теперь двое. Хорошо.
