Она стояла перед зеркалом в ванной, смотрела на своё отражение и чувствовала, как мир вокруг начинает трескаться.
Не в переносном смысле. В прямом. По краю зеркала побежали тонкие линии, воздух сделался плотным, тяжёлым, и запахло — как тогда, в день похорон. Цветы, сырая земля, и ещё что-то сладковатое, тошнотворное, от чего кружится голова и хочется закрыть глаза.
Аглая не закрыла. Она смотрела.
Зеркало больше не отражало её лица. Там, за стеклом, было небо. Серое, низкое, тяжёлое. И в этом небе, расправляя крылья, кружила птица. Чёрная, огромная, с глазами, горящими красным. Она смотрела прямо на Аглаю, и в её взгляде не было ничего — ни злобы, ни сочувствия. Только холодное, древнее знание.
— Ты пришла, — сказала Аглая. Не спросила — утвердила.
Птица не ответила. Она опустилась ниже, и теперь Аглая видела каждое перо, каждый изгиб крыла. Чёрные, маслянистые, они блестели, как свежая кровь.
— Ты обещала мне силу. Я отдала тебе свою ненависть. А они до сих пор живы.
Она не знала, зачем говорит с отражением. Может, потому что уже год не с кем было говорить. После того, как родители погибли в той аварии, которую потом назвали «несчастным случаем», знакомые перестали звонить, родственники — приезжать. А когда она нашла документы, когда поняла, что стройка Корзухина, та самая, где потом начали пропадать люди, была напрямую связана с гибелью отца и матери, — тогда уже не осталось никого. Только ненависть.
Птица шевельнула крылом. Из зеркала, из-за стекла, из того серого неба донёсся голос — её собственный, но искажённый, многоголосый:
«Они живы. Но они помнят. Они боятся. Ты чувствуешь их страх?»
Аглая чувствовала. Она чувствовала его, когда проходила мимо офиса Корзухина, когда смотрела на новости, где говорили о пропавших рабочих, о закрытой стройке. Она чувствовала, как люди, чьи имена она выучила наизусть, вздрагивают, когда видят её на улице. Они помнили. Они боялись.
— Этого мало, — сказала она. — Я хочу, чтобы они заплатили.
«Они заплатят. Но ты должна отдать больше. Ненависть — это пища. А жертва — это плата».
— Что я должна отдать?
Птица расправила крылья, и зеркало треснуло. Трещина пошла от края до края, и в каждой её грани Аглая увидела себя — искажённую, чужую, с глазами, горящими красным.
«Позволь мне отразиться в тебе. Полностью. И тогда твоя обида станет моей силой».
Аглая смотрела на своё отражение, на трещины, на чёрную птицу, и думала о том, что уже давно не чувствует ничего, кроме пустоты и гнева. Пустота была от них. Гнев — её собственный. И если она отдаст его, то что останется?
