Лес встретил его тишиной.
Не той, что бывает перед рассветом, когда звери ещё спят, а птицы не смеют нарушить покой. Другой — давящей, вязкой, как смола, которая застывает в лёгких и не даёт дышать. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — хрип.
В ноздри ударил сладкий, тошнотворный дух — так пахнет падаль, пролежавшая в болоте неделю. К нему примешивался другой запах, резкий, медный — запах свежей крови. Его собственной. Лес не просто гнал его — лес накрывал его своим дыханием, проникал в поры, в уши, в горло.
Микула бежал.
Не оглядываясь. Не сбавляя шага.
Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, оставляли кровавые полосы на щеках и лбу. Одна ударила по глазу — перед глазами вспыхнуло белым, но он только зажмурился и побежал быстрее. Боль он не чувствовал — только страх, который сжимал сердце холодными, скользкими пальцами. Страх не за себя. За тех, кто попадётся на пути тем, кто шёл за ним.
Беги, — сказал он себе. — Беги, пока ноги несут.
Ноги несли. Но с каждым шагом тяжелее, с каждым вдохом короче. Воздух стал густым, как кисель, и каждый глоток приходилось вырывать у леса силой.
Трещотка за спиной звучала ровно, как удары молота по наковальне. Метроном смерти. Она не умолкала ни на секунду — сухой, ритмичный треск, от которого закладывало уши и начинало рябить в глазах.
Правый глаз заплыл — он чувствовал, как веко наливается тяжестью, как сужается поле зрения. Но левый видел. Этого хватало.
Тук-тук-тук-тук.
Микула знал: это не просто шум. Это магия следа. Каждый удар трещотки высасывал из него крупицу жара, делал слабее, медленнее. Жар уходил, а вместе с ним — силы, надежда, сама жизнь. Он чувствовал, как внутри, в груди, где раньше горел ровный, тёплый огонь, теперь дышит холодная пустота. Она расширялась с каждым ударом трещотки, занимая место, где раньше был жар.
Ты уже почти пуст, — сказал внутренний голос. — Ещё немного — и ты не сможешь даже дышать.
Он споткнулся о корень, упал, зарылся лицом в гнилую листву. Земля пахла сыростью и смертью. Листья под щекой были скользкими, полуразложившимися — они чавкнули, когда он ударился о них, и из-под них брызнула чёрная, вонючая жижа. Он лежал секунду, другую, хватая ртом воздух, и чувствовал, как холод поднимается от земли, пробирается под рубаху, лижет рёбра.
Вставай, — приказал он себе. — Вставай, иначе они настигнут.
Он встал. Колено саднило, штанина порвана, но он не смотрел. Нельзя останавливаться.
Ветки снова хлестали по лицу, и тут он понял — они двигаются. Не от ветра. Сами. Тянутся к нему, как пальцы. Смыкаются за его спиной, преграждают путь, открывают новые проходы туда, где темнее, где грязь глубже, где запах гнили сильнее.
