Сознание возвращалось медленно, обрывками, продираясь сквозь липкую пелену боли, пульсирующую ровным, неумолимым ритмом. Каждая такая пульсация вызывала рой багровых искр и новый приступ боли. Не было ни мыслей, ни воспоминаний. Только ощущения. Только ритм боли и багровых искр.
Холод. Появилось новое ощущение. То место, что было вокруг ритма боли и искр было сырым и холодным. Холод запускал свои тонкие пальцы внутрь этой вселенной, полной пульсации боли и трогал, касался, оглаживал, проникал в самые глубокие недра.
Касание. Нет, не касание, уколы. Что-то твёрдое и острое колет этот комок боли. Снаружи. Как и холод с сыростью. Получается, есть то, что снаружи, и то, что внутри. Внутри пульсирующая боль, снаружи холод сырость и уколы, появилась первая мысль.
Рассуждение. Сравнение. Пульсация боли подобна рокоту большого барабана. Он когда-то ходил на концерт больших японских барабанов. Звуки и вибрации пробирали до самых печёнок. Звуки, там были звуки. А тут – тишина. Тишина, боль, холод и сырость. Промозглость. Вот правильное понятие. Когда холодно и сыро, то это называется «промозгло».
Запах. Запах появился внезапно. Не запах, вонь. Смрад. Прелая солома, пот, металлический запах кровь, сладковато-тошнотворный гной, уксус, горелое мясо, дым, пыль, сено. Вся эта какофония ввинчивалась в маленькую вселенную пульсирующей боли и оседала в ней противным маслянистым налётом, который дела боль ещё более невыносимой.
«Итак, тут есть то, что внутри и то, что снаружи», — появилась новая мысль. — «То, что внутри болит, а то, что снаружи промозглое и вонючее».
Положение. Появилось ощущение верха и низа. Вселенная, полная пульсирующей боли и багровых искр, перестала быть бесконечной, обрела границы и формы. То, что колет и пахнет прелой соломой, оно снизу. А промозглое, оно, оказывается, по бокам и сверху.
Звук. Внешний мир, расположенный за границами пульсирующей боли, наполнился звуками. Откуда-то издалека доносились пение, стук и взрывы хохота. Где-то что-то грохотало и звякало. А тут, совсем рядом, доносились голоса. Мужской голос, хриплый, не слишком-то трезвый, пропитанный самодовольством и скукой вещал:
— а коли гной идёт жёлтый, да с духом, — прикладывай раскалённое железо, слышишь, мальчишка? Железо докрасна кали, и прижигай, покуда не почернеет! Никаких этих шарлатанских припарок! Каленое железо да искренняя молитва Эскулапу, заступнику нашему — вот единственные лекари, коим ведом путь истинный! Внял ли, бестолочь?
— Внял, мастер Годфри! — отозвался мальчишеский голос, в котором звучал искренний страх. — Всё запомнил, что Вы сказать изволили
