Глава 1. «Фрегат Голос Пастыря»
Шел 1780 год. Я только что поступил на службу помощником лекаря на трехмачтовый исследовательский фрегат Королевского общества «Голос Пастыря». Моя мать была преисполнена гордостью, провожая меня в порту; её слезы еще не высохли на моих суконных манжетах, и я, вынужденный покинуть отчий дом, с радостным упоением и трепетом сердца, устремлялся к новым, неизведанным вершинам. Стоя на баке и подставив лицо свежему, морскому бризу, я физически ощущал дыхание грядущих свершений и бескрайних горизонтов. Мне верилось — нет, я был слепо уверен, — что впереди меня ждут удивительные, нетронутые человеком страны, где я встречу существ и людей, чья кожа, повадки и сам голос будут разительно отличаться от той душной, серой повседневности, к которой я был привычен в университетских стенах.
Наш корабль шел вдоль скалистых берегов, мерно огибая Мыс Серого Пса. Под непреклонным натиском весеннего пассата фрегат тяжело кренился на левый борт, и дубовые шпангоуты под ногами судорожно, ритуально поскрипывали, соглашаясь с моим восторгом. Свободные от вахты матросы, просоленные, вечно хмурые люди, уже притерлись к этой изнурительной работе; они лениво цедили разбавленный эль у компасного нактоуза, чинили снасти и давно не верили в чудо, ожидая от Океана лишь цинги, гнилой воды и встречных рифов. Но я разительно отличался от них. Я охотно, с чистым удовольствием брался за любой грязный ремесленный труд: помогал коку перебирать бочки с солониной, часами промывал лимонным соком гноящиеся язвы матросов на орлоп-деке и тащил в свою тесную каюту каждую светящуюся глубоководную тварь, которую удавалось выловить бакштовом.На борту меня быстро окрестили Фогом, и я нес это имя, испачканный чернилами и пахнущий дегтем. Наша экспедиция имела строгий приказ Адмиралтейства: картографировать южные широты и зафиксировать в тушевых рисунках флору и фауну новых земель, и я, перечитывая эти официальные строки, втайне верил, что за ними кроется нечто большее — шанс отыскать первородную колыбель жизни.
Вечера по обыкновению я проводил за ужином в кают-компании, в приятной, строгой компании капитана Фокса, старого главного лекаря и первого помощника. За этим дубовым столом, под мерный скрип кормовых шпангоутов, собирались все образованные люди нашего судна; офицеры и лекарь заново перебирали карты, а капитан молча курил трубку. Мистер Фокс руководил нами железной рукой.
Это был человек суровый, высеченный из кремня, но бесконечно честный; какую бы тяжелую работу он ни поручал матросам, он сам охотно вставал к штурвалу в шторм, умываясь ледяной пеной. Он никогда не просил от команды сверх меры, и в его молчаливой фигуре было то врожденное, тихое благородство, коего напрочь были лишены завсегдатаи портовых кабаков. Экипаж был предан ему до последнего человека — не из страха перед плетью, а за то, что капитан Фокс делил с нами один гнилой сухарь и верил в нерушимый Чертёж и прочность нашего судна больше, чем в собственную жизнь.
