Глава 1. Пульс
Октябрь за окном плакал мелким дождём. Трамвайные рельсы блестели, как рыбья чешуя, фонари размазывали жёлтый свет по лужам, и редкие прохожие торопились, вжав головы в плечи.
В магазине «Продукты 24» пахло хлебом, дешёвым кофе и ещё чем-то неуловимо советским — то ли старым линолеумом, то ли мылом, которым уборщица мыла пол ещё при Брежневе. За кассой скучала толстая тётя Зина, перебирая чётки — она притащила их из Киева ещё в девяносто первом и теперь щёлкала ими в минуты затишья.
Я стоял у входа, прислонившись к стеллажу с чипсами, и смотрел на улицу. Форма охранника — тёмно-синяя куртка с блестящими пуговицами и нашивкой «Охрана» — сидела мешковато, будто с чужого плеча. Два года назад я весил под сто двадцать, сейчас — килограммов девяносто пять. Мышцы не ушли, но обмякли, как резина на морозе. Спина ныла от перемены погоды — старый сувенир от «рычага локтя» в исполнении одного ублюдка из Твери. Но настоящая боль пряталась не в спине. Она пряталась в вене на левом предплечье.
Кассетный магнитофон за спиной тёти Зины хрипел «Атаман» группы «Любэ». Шестой раз за смену.
— Алёш, — позвала Зина, не отрываясь от чёток.
— Ты бы хоть банки на витрине поправил. А то стоишь, как изваяние.
— А смысл? — я кивнул на дверь. — Всё равно никто не идёт.
— Поправишь — пойдут.
Я вздохнул, отлепился от стеллажа и пошёл вдоль полок. Консервы двигались послушно — «Говядина тушёная», «Сайра», «Сгущёнка». Желтоватый дневной свет ламп делал их ярче, чем они были на самом деле. Бедные продукты, которые пытаются казаться богатыми.
Магазин жил своей маленькой жизнью. Приходили бабки за хлебом, возвращались мужики с рынка, курили у порога, стряхивая пепел на стоптанные ботинки. Иногда забегал Саня с соседнего ларька, брал «три копейки» водки и полбатона. Иногда совались цыгане, но я их выпроваживал быстро — без крика, просто становясь в дверях.
В половине седьмого вечера дверь звякнула колокольчиком, и в магазин вошёл человек, которого я не видел три года. Сначала я узнал походку — мягкий, пружинистый шаг, будто пол под ногами вот-вот уйдёт вниз. Рестлерская походка, от неё не избавиться, даже если ты всю жизнь проходил в кирзачах. Потом — куртка. Кожаная, чёрная, потёртая на локтях. Потом — лицо.
Колян. «Князь». Он был помят, как старая подушка. Глаза красноватые, щетина серая, под левым глазом — синяк, ещё свежий. Но улыбался он своей старой улыбкой — скулой и левым уголком губ, будто знал что-то, чего не знал я.
— Здарова, Пёс, — сказал он, останавливаясь у входа.Я замер с банкой тушёнки в руке.
