Первое, что она поняла: руки затекли выше локтей, а не в кистях. Это было неправильно — если бы связали кисти, немело бы сначала снизу. Затекло от плеч, значит, руки держали заведёнными за спину слишком долго и не в самом жёстком положении.
Мысль пришла раньше, чем открылись глаза, раньше, чем стало понятно, где она вообще находится. Такой порядок был ей знаком: сначала — оценка, потом — паника, если для неё вообще останется место. Так было каждый раз. Столько раз, что она перестала считать.
Она открыла глаза.
Бетонный потолок, серый, с пятном ржавчины в форме материка, которого не существует. Слева — штабель поддонов, рассохшихся, один расколот пополам. Справа — оконный проём без стекла, через него шёл свет: не яркий, предзакатный, с частицами пыли, которые не двигались, просто висели в воздухе, словно их забыли убрать. Сквозь проём же тянуло гарью — не изнутри склада, откуда-то снаружи, поверх запаха ржавчины и пыли.
Она сидела на металлическом стуле, руки стянуты за спинкой чем-то тонким и жёстким — стяжки, судя по тому, как впились в кожу без малейшего люфта. Ноги свободны. Это было первой странностью: тот, кто её сюда посадил, не боялся, что она убежит на своих двоих. Значит, либо не рассчитывал, что она очнётся, либо тело было настолько разбито, что бежать не могло.
Тело подтвердило вторую версию раньше, чем она успела додумать первую. Рёбра отозвались на вдох раскалённой линией под левой лопаткой. Губа была разбита и слиплась корочкой. Где-то в предплечье пульсировала боль отдельно от всего остального — не от верёвки, а глубже, под самой кожей.
Она не закричала и не заплакала. Тело хотело — судорога где-то в горле подкатила и отступила, когда она отказалась ей поддаться. Это тоже было знакомо: чужой испуг, который нужно было переждать, а не прожить.
Склад молчал. Ни шагов, ни голосов, ни радиопомех. Только ветер иногда толкался в дыру на месте окна и приносил запах то ли солёной воды, то ли ржавого металла — она не смогла бы сказать, какого города это запах, потому что никогда раньше здесь не была. Точнее — никогда не была тем, кто здесь бывал.
На безымянном пальце левой руки сидело кольцо. Она не видела его, но чувствовала — тёплое, теплее, чем должна быть кожа после стольких часов без движения. Металл на неподвижной руке давно должен был остыть до температуры воздуха. А здесь было наоборот: тепло, как будто под кольцом продолжало течь что-то своё, не завязанное на кровообращение этой конкретной руки.
Она называла это привычкой — привычкой узнавать себя по одной детали, которая переживала любое тело. Не по имени. Имена менялись быстрее, чем она успевала запомнить дату рождения хозяйки. Не по лицу — лицо каждый раз было чужим, иногда красивым, иногда нет, и она давно перестала придавать этому значения. Кольцо оставалось. И ещё — привкус во рту, тонкий, как остаточное ощущение чужого сна, будто где-то на самом донышке памяти лежал человек по имени Матвей, о котором она не знала ничего конкретного, кроме того, что след от него не стирался.
