В последний момент прежней жизни я смотрела на цифры осциллографа, замершие там, где им быть не полагалось.
47,3 герца. Резонанс, не предсказанный ни одной моделью, которую я строила.
Ошибка. За двенадцать лет в физике у меня их набралось немало, но эта оказалась последней.
Ирина Снежная, тридцать два года, физик-экспериментатор. Умерла — или нет, это ещё предстояло понять — в четверг вечером, при третьем запуске квантового туннельного контура в лаборатории номер четыре. Час был поздний, коридоры давно опустели, а я осталась одна: Матвей отошёл за кофе и не успел вернуться, когда контур сорвался.
Вспышку я не увидела — скорее ощутила, как пространство вокруг вдруг смялось внутрь себя, будто кто-то невидимый скомкал лист бумаги вместе со мной.
После — провал, чернота.
Затем пришла боль: тугое жжение в груди, точно там годами копилось что-то и наконец прорвалось наружу, холодная земля под лопатками, запах гари — не тот, лабораторный, а дровяной, деревенский.
Веки поднялись сами.
Небо — серое, низкое, пахнущее скорым дождём. Надо мной десятки лиц, склонившихся кольцом, и на всех — одно и то же выражение, знакомое мне по книгам, но никогда не виденное вживую: суеверный ужас пополам со злорадством людей, дождавшихся подтверждения собственным страхам.
Кто-то выкрикнул резкую фразу на языке, которого я прежде не слышала, — и всё же поняла её целиком, будто знание пряталось не в разуме, а в самом теле, доставшемся мне сейчас.
— Очнулась, — бросил голос сверху. — Ведьма очнулась.
Ведьма.
Меня положили на дощатый настил посреди площади, окружённой бревенчатыми избами под соломой. Толпа — человек пятьдесят, если не больше — стояла тесным кольцом, сжимая факелы, хотя солнце ещё не село: похоже, огонь здесь несли не для света, а напоказ.
Тело подо мной принадлежало не мне — это я осознала раньше, чем успела включить логику, тем же чутьём, каким узнаёшь во сне, что спишь, ещё до пробуждения. Кисти тоньше моих, кожа моложе, а туника — грубого плетения, выкрашенная в тусклый, специально неприметный оттенок.
Лабораторная привычка сработала быстрее паники: изучить окружение, вычленить переменные, нащупать точку опоры.
Площадь. Кольцо людей. Дощатый помост. Столб, вкопанный глубоко и надолго, у его подножия — вязанки хвороста, уложенные ровно, рукой того, кто делал такую работу далеко не первый раз.
Столб — для казни.
Хворост — для огня.
Меня привели в сознание ровно затем, чтобы сжечь.
— Веснана, — произнёс кто-то сбоку, и я поняла: это моё нынешнее имя — так же непроизвольно, как тело узнаёт своё отражение прежде, чем разум успевает подключиться. — Хватит прикидываться больной. Не поможет.
