Тьма отступала слоями, как всегда, — сначала пропал звук реки Пограничья, потом запах дымного костра, и последним ушло ощущение чужих рук, обнимавших меня на прощание. Пальцы всё ещё сжимали кольцо — металл, нагретый долгим удержанием, с гравировкой, впечатавшейся в ладонь так глубоко, что я почувствовала её раньше, чем открыла глаза.
Потолок надо мной был сероватым, в бурых потёках, там, где кафель откололся и обнажил металл под собой. Ровный писк, который я по инерции приняла за монитор в современной больничной палате, был на самом деле дыханием какого-то грубого механизма за стеной — компрессора или насоса, работающего с усилием, явно превышающим его ресурс. Игла в моей руке держалась не медицинским зажимом, а обычным пластырем, скрученным в несколько слоёв, хотя сама трубка, тянувшаяся от неё, была настоящей.
Не больница. Остаток больницы — обломок старого мира, который кто-то здесь заботливо поддерживал в рабочем состоянии, не понимая до конца, зачем именно.
Я успела подумать это последовательно, спокойно, как думает физик, попавший в незнакомую лабораторию: сначала инвентаризация обстановки, потом выводы. А потом пришла боль — и мысли кончились.
Не абстрактная боль перехода между мирами, которую я потом, вероятно, опишу себе так же отстранённо, как описываю сейчас потолок и капельницу. Настоящая, узкая, жгущая боль обожжённой плоти — она пришла резко, стирая всё остальное, включая кольцо, которое выскользнуло из разжавшихся пальцев и куда-то закатилось прежде, чем я успела его удержать.
Первое, что я осознала после боли: дышать больно. Второе: кто-то держит меня за запястье слишком крепко, словно боится, что я расползусь по частям, если он отпустит. Третье: голоса вокруг звучат неправильно — не с той интонацией, не с той скоростью, слишком много страха и слишком мало терминов.
— Держится, — сказал кто-то. — Ещё держится.
— На честном слове, — ответил второй голос, женский, уставший так, как устают не за одну ночь, а за годы. — Ожоги третьей степени на пятой части тела, инфекция уже в крови — я вижу это по цвету, без анализов вижу. У нас нет антибиотиков, которые с этим справятся. У нас вообще нет антибиотиков.
Я попыталась открыть глаза. Это заняло больше усилий, чем должно было — веки словно приклеили изнутри. Когда всё-таки получилось, первое, что я увидела, — низкий потолок из ржавого металла с потёками, и лампу, свисающую на проводе, слишком современную для стен вокруг неё и слишком тусклую для того, чтобы быть частью того же мира, что и эти стены.
