Я умерла среди документов.
Есть в этом что-то закономерное. Восемь лет в историческом архиве — без отпусков, без выходных, без нормального сна. Коллеги говорили: Катя, ты когда-нибудь доработаешься. Я отвечала: до чего, до кандидатской? И смеялась. Оказалось — до аневризмы.
Последнее, что помню: каталожный ящик выдвинулся слишком резко, папка полетела, я потянулась. Резкое движение, вспышка в затылке — короткая, как удар — и темнота.
Тридцать один год, воскресенье, фонд «Петербургское дворянство 1840-1880». Конец — или, как выяснилось, пересадка.
Потолок был лепной, и я смотрела на него, не понимая, почему это важно. Просто смотрела — потому что больше ничего не могла. В голове крутилось одно: вспышка в затылке, темнота, вспышка в затылке, темнота. Белая лепнина, завитки, медальоны по углам — не белый пластик с люминесцентными лампами.
Голова болела. Я осторожно подняла руку — проверить, слушается ли тело. Тело слушалось.
Рука была чужая.
Я не сразу это поняла. Просто смотрела на пальцы и что-то не сходилось. Только через несколько секунд дошло: тонкие пальцы с перламутровыми ногтями — не мои. Браслет золотой — не мой. Запястье узкое, кожа светлая — чужая кожа, чужие руки.
У меня перехватило дыхание.
Я попыталась сесть. Получилось, но комната поплыла так резко, что я едва не легла обратно. Зажмурилась. Открыла глаза.
Большая спальня. Тяжёлые портьеры. Туалетный столик с зеркалом. Кровать с балдахином — вот эта, на которой я сижу. За окном серое небо и голые верхушки деревьев — не музей, не Москва.
Я смотрела на окно, и внутри что-то очень тихо начало паниковать. Не громко, не истерично. Просто тихо и настойчиво: это неправильно, это совсем неправильно.
— Барыня!
Дверь распахнулась. Я дёрнулась — чуть не упала с кровати.
Девушка. Молодая, рыжеватая, в белом чепце. Глаза красные, заплаканные. Увидела меня — прижала руки к груди.
— Господи милостивый. Очнулись.
Она кинулась ко мне — руки к щекам, ко лбу. Я сидела совершенно неподвижно и позволяла. Не потому что так надо — просто не знала, что делать.
— Всё хорошо, барыня? Вы слышите? Вы помните?
Голос у меня получился незнакомый. Чуть выше, мягче.
— Слышу, — сказала я.
Девушка расплакалась — быстро, тихо, с облегчением. Я смотрела на неё и думала только одно: она называет меня барыней. Значит, я здесь хозяйка. Значит, есть роль. Держись за роль — пока больше не за что.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Глаша, барыня. Ваша горничная. — Она подняла голову, посмотрела тревожно. — Вы не помните?
— Голова болит, — сказала я. Это была правда.
