Первое, что вернулось, — не зрение и не звук, а давление. Тяжесть чужого тела, придавившего её изнутри, как будто она вошла в комнату, где мебель расставили без неё, и теперь ей предстояло на ощупь понять, где здесь дверь.
Так было каждый раз. Не падение, не полёт — сцепление. Словно две системы, до этого существовавшие порознь, вдруг оказывались вынуждены разделить одну частоту, и та, что слабее — настолько, что готова была замолчать навсегда, — получала на миг чужую поддержку. Ирина давно перестала подбирать этому сравнение из прежней жизни физика: там, откуда она была родом, сравнивать было попросту не с чем. Оставалось одно: принять чужое тело как временную квартиру, в которую её вселили без брони и без документов, и как можно быстрее выучить, где здесь выключатель света.
Свет, к слову, резал глаза раньше, чем она успела их толком открыть. Белый, слишком ровный, без единого намёка на солнце — и потому первым чётким чувством, помимо боли где-то в районе рёбер, стало ощущение, что она лежит не под небом, а под крышкой.
— Не шевелитесь, — сказал голос рядом.
Голос был человеческий. Слишком человеческий — с той едва уловимой ровностью в интонации, какая бывает у людей, годами тренировавших себя не срываться. Ирина повернула голову — чужую голову, с непривычным весом волос, стянутых во что-то тугое на затылке, — и увидела человека, сидящего у изголовья так неподвижно, что первую секунду приняла его за часть оборудования.
— Северина. — Он произнёс это имя так, будто оно было паролем, который непременно должен был её успокоить. — Вы дома. Вы в реабилитационном контуре. Авария была шесть часов назад.
Северина. Значит, так звали ту, чьим телом она теперь была вынуждена пользоваться. Ирина мысленно взяла это имя и положила рядом с остальными, которые носила и оставляла: имена были единственным, что менялось быстрее одежды.
— Что случилось с лабораторией, — сказала она вместо приветствия. Не спросила — сказала, ровно, как будто ответ был ей уже нужен для расчёта, а не для утешения.
Человек у изголовья помолчал на полсекунды дольше, чем должен был бы помолчать человек, которому нечего скрывать.
— Лаборатория повреждена. Существенно. — Он сказал это, глядя не в сторону, а прямо, и именно поэтому она мгновенно поняла: где-то в этой ровной формулировке спрятано куда больше, чем «существенно». — Вы были в блоке ловушки в момент срыва удержания. Вам повезло больше остальных.
Слово «больше» повисло между ними отдельным, необсуждаемым фактом. Кто-то не пережил то, что она сейчас переживала заново.
