Последнее, что я помню до смерти — запах горелой резины и мысль о том, что термитная смесь в третьем контейнере ведёт себя нештатно.
Я даже успела записать это в блокнот.
Потом — вспышка. Белая, абсолютная, без единого оттенка. Не больно — просто вспышка, и всё.
Анастасия Орлова, военный инженер-испытатель, двадцать восемь лет. Умерла в среду в 11:47 на полигоне в Подмосковье. В блокноте осталась незаконченная фраза: контейнер три — нештатное поведение при—
Дальше — ничего.
Потом — деревянный пол под щекой.
Я лежала и не понимала зачем. На полигоне бетон. И линолеум в раздевалке. Деревянного пола там нет нигде.
Запах был неправильный. Не горелая резина — что-то деревянное, смолистое, с примесью благовоний. Ещё — ткань. Много ткани, прямо на коже.
Я попробовала встать.
Тело поднялось — но не совсем моё.
Я имею в виду: оно слушалось, всё работало, но пропорции были другие. Руки тоньше. Ниже центр тяжести. Волосы — длинные, я почувствовала их весом — упали вперёд, когда я наклонила голову.
У меня короткая стрижка. Была.
Я сидела на деревянном полу, в каком-то балахоне из тяжёлого шёлка, с длинными волосами, и методично проверяла гипотезы.
Гипотеза первая: я жива и это галлюцинация от контузии. Проверка — ущипнула себя за запястье. Больно. Запястье чужое, узкое, с бледной кожей. Гипотеза не подтверждается в части «это моё тело».
Гипотеза вторая: я мертва и это загробная жизнь. Загробная жизнь — деревянный пол и шёлк. Возможно. Но слишком конкретно для метафизики.
Гипотеза третья: что-то пошло очень, очень нештатно.
Я встала окончательно и огляделась.
Комната небольшая, низкая. Раздвижные стены — бумага на деревянной решётке, сёдзи, всплыло откуда-то слово. Циновки на полу. Лакированный столик с чашкой и чем-то, похожим на письменные принадлежности. За бумажной стеной — движение, голоса. Японский язык. Я его не знаю.
Я его не знаю — и при этом понимаю.
Это было неприятное ощущение. Как читать текст на чужом языке и вдруг обнаружить, что понимаешь каждое слово — но не помнишь, когда успела выучить.
Голоса за стеной говорили о том, что Аоки-сан пришла в себя и нужно доложить.
Аоки-сан. Очевидно, это я.
Я подошла к столику. На лакированной поверхности стояло маленькое бронзовое зеркало — круглое, размером с ладонь. Я взяла его.
На меня смотрела незнакомая девушка.
Молодая — лет двадцати, не больше. Правильные черты, очень светлая кожа, тёмные волосы заколоты, но растрепались. Глаза — карие, сейчас растерянные.
Красивая. Объективно. Я отметила это как факт, без особых эмоций — мне всегда было не очень до красоты, своей или чужой.
