Глава 1. Билет в один конец
Осенний дождь не просто шел — он методично соскабливал с города остатки лета. Анастасия стояла у окна своей съемной однушки на пятом этаже панельной девятиэтажки и смотрела, как по стеклу ползут грязные разводы. Внизу, во дворе-колодце, одинокий фонарь выхватывал из темноты ржавую детскую горку и лужи, в которых тонули отражения окон соседнего дома. Там, за этими окнами, люди пили чай, смотрели телевизор, ругались или занимались любовью. Они жили.
Анастасия заваривала себе седьмую кружку растворимого кофе за вечер.
Ей было двадцать восемь, но последние три года она чувствовала себя шестидесятилетней библиотекаршей, похоронившей всех своих кошек. Рутина была безупречной в своей безысходности. Утро: будильник, холодный пол, тостер выплевывает подгоревший хлеб. День: опенспейс, гул серверов, бесконечные таблицы Excel, снисходительная улыбка начальника отдела Павла Сергеевича, который называл ее «Настенькой» исключительно когда нужно было доделать его работу бесплатно. Вечер: метро, пахнущее чужим потом и безнадежностью, магазин у дома, где кассирша Лена уже знала, что она возьмет пачку макарон, самый дешевый сыр и бутылку вина со скидкой. Ночь: свет экрана ноутбука, доедающий остатки зрения, и переписка с ним.
С Кириллом. Идеальным, недосягаемым, женатым Кириллом.
Он был старшим аналитиком, сидел через два стола от нее и обладал редким талантом смотреть сквозь людей так, будто их не существует, пока вдруг не решал одарить кого-то своим вниманием. Этим кем-то стала Настя полгода назад. Он принес ей латте, когда сломалась кофемашина. Сказал: «Держи, Золушка, кажется, ты теряешь сознание от запаха цикориевого суррогата». Она поплыла. За этим латте последовали разговоры о Набокове, совместные перекуры на пожарной лестнице, где ветер гудел между бетонных коробок, и его рука, случайно коснувшаяся ее руки при передаче степлера. Для него это были ничего не значащие эпизоды пресыщенного хищника. Для нее — целая вселенная.
Вчера вечером он написал: «Моя мегера укатила с детьми в Турцию. Свобода пахнет одиночеством и остывшим пиццей. Не хочешь скрасить?»
Сердце Насти сделало кульбит. Она купила новое белье (красное, вызывающе пошлое для нее), сделала укладку, простояла час перед зеркалом, выбирая платье. А потом написала: «Хочу».
Ответ пришел через сорок минут: «Прости, птичка. Семейный кризис отменяется. Вернулась раньше. Сидит на кухне, пьет мой виски. В другой раз».
«Птичка». Как осколок стекла в горле.
Она стерла сообщение, даже не отправив обиженное «понятно». Вылила недопитое вино в раковину. И впервые за долгое время заплакала не тихо, давясь слезами в подушку, а громко, некрасиво, подвывая в голос, размазывая тушь по щекам. Ей казалось, что внутри нее образовалась черная, выжженная пустота, которую ничем не заполнить. Ни карьерой, ни подругами, которые давно повыскакивали замуж и рожали детей, ни новыми туфлями. Пустота требовала чего-то радикального. Разрушения.
