Урта-Кала, район Тёмные склады.
Труба помнила всё. Дожди. Воду по колено. Крыс, больших, наглых. Запах мочи, мазута, смерти. Да, смерти. Три трупа за семь лет. Двое сами. От холода. Одного нашли патрульные. Ян это видел. И слышал. Его посмертные крики снятся Яну до сих пор.
Ян лежал на спине, глядел в бетонную дугу. Ржавые потёки, как карта страны, где он никогда не был. Чип на запястье показал «3:47 час. Пульс 82. Выше нормы. Нужен отдых»
Он знал почему. Грузовик остановился над ним пять минут назад. Голоса. Двое.
Первый — молодой, нарочито грубый:
— Есть приказ проверить коллектор. И приказ не обсуждается.
Второй — усталый:
— Там и крыса не пролезет. Да и до конца смены двадцать минут. Меня горилка и сало ждут. Давай быстро проверим и валим отсюда.
Спорили недолго. Люк открылся. Луч фонаря ударил в стены — метрах в трёх от Яна. Он замер. Не дышал. Пальцы левой руки сжимали нож. Чёрная рукоятка. Обманчивая иллюзия контроля. Правой он касался стены — там зарубка. Двадцать семь дней в этой трубе. Рекорд. Прошлое убежище накрыли на двадцать третьи сутки.
Люк закрылся. Грузовик уехал. Ян ждал. Пятнадцать минут. Потом выдохнул, сел, потянулся. Хрустнула шея. Заныла поясница. Тридцать три — а чувствовал себя на пятьдесят.
Он выполз в предрассветные сумерки. Завод. Серая груда бетона и арматуры. Скелет доисторического ящера, мать его. Когда-то здесь делали плиты для «Великой стены Яйценко». Стену не достроили. Деньги кончились раньше. Завод остался.
Ян шёл к своей нише. Дальний угол цеха. За грудой арматуры — мешки с песком. За ними — матрас, рюкзак с инструментами, тушёнкой, крупой и дневником отца.
Шел осторожно. Мимо галереи, где висели конвейеры. Мимо пульта, покрытого птичьим помётом. Мимо ржавой бочки с дождевой водой.
Остановился. Запах. Чужой, сладковатый. Как дешёвое мыло для ограниченных. И ещё что-то. Он знал этот запах. Страх.
Ян вытащил нож.
— Выходи.
Тишина. Потом шорох. Из-за мешков вышла девочка. Лет двенадцать. Не больше. Худая. Волосы светлые, грязные, сваляные. Глаза серые, усталые, в красных нитях. В них теплится надежда. А еще решимость. Одновременно. В руке, кусок арматуры. Руки тряслись.
— Положи. — Ян кивнул на железяку. — Всё равно не ударишь.
— Откуда знаешь? — голос срывался. Но в нём была злость. Ян знал эту злость. Она была его собственной. Двадцать лет назад.
— Потому что.
Он убрал нож в карман. Сделал шаг назад. Показал пустые ладони.
— Меня зовут Ян. А тебя?
Девочка молчала. Сжимала арматуру.
— Ладно. — Он вздохнул. — Давай так. Или стоишь с этим куском до утра, или садишься. Ешь похлёбку и рассказываешь, почему ты здесь. Выбор за тобой.
