К ноябрю Василиса научилась трём вещам: печь пирог, который не прилипает к потолку, отличать девясил от лопуха с закрытыми глазами и не вздрагивать, когда домовой в шесть утра громко комментирует новости.
— Опять про курс доллара, — ворчал Фрол Евсеич из-за печки. — Сто лет про него говорят. При царе говорили, при Ленине говорили. Хоть бы раз про курс огурца сказали.
— А какой курс у огурца? — спросила Василиса, разливая чай.
— Стабильный, — веско сказал домовой. — Огурец не подведёт.
Жизнь на Верхне-Кирпичной вошла в колею. Утром — сметана для Модеста (двадцать процентов в будни, тридцать по выходным, эту систему кот выторговал после истории с бомбоубежищем). Потом клиенты. Вечером, если повезёт, Егор.
Клиенты шли каждый день, и Василиса уже перестала удивляться, с чем. Зимой у сызранцев оказались свои, сезонные беды.
Тётя Валя из дома семь просила заговорить квашеную капусту, «чтобы хрустела, как у свекрови, а то свекровь тридцать лет хвастается». Василиса заговорила. Капуста захрустела так, что её было слышно с улицы, и свекровь, по слухам, впервые за тридцать лет промолчала.
Мужчина с НПЗ, огромный, бородатый, в спецовке, стеснительно просил сделать так, чтобы тёща не приезжала на Новый год. «Не порчу, не дай бог. Просто чтобы не доехала. Ну, автобус чтоб сломался. Аккуратненько». Василиса долго смотрела на нитки и увидела, что тёща его, в общем, любит, а приезжает потому, что одна и ей страшно. Она не стала ломать автобус. Она сказала мужчине: «Позвоните ей сами. Позовите. Первым». Он ушёл озадаченный. Через неделю принёс ведро солёных груздей и сказал, что тёща разревелась в трубку и теперь собирается приехать на две недели вместо одной. «Но я как-то не против, — сказал он растерянно. — Странное дело».
Студентка из медколледжа пришла за приворотом на однокурсника. Василиса посмотрела на нитки и сказала: «Он и так в тебя влюблён. С сентября. Просто боится». Студентка не поверила и ушла. Вечером того же дня однокурсник подкараулил её у колледжа с букетом. Василиса ничего не делала. Студентка всё равно принесла банку вишнёвого компота и благодарила так горячо, что отказываться было неловко.
— Это нечестно, — сказала Василиса коту. — Я ничего не сделала, а она платит.
— Ты сделала, — возразил Модест, вылизывая лапу. — Ты ей сказала правду. Правда — это тоже работа. Иногда самая тяжёлая.
Гроссбух распух ещё на сорок страниц. Модест растолстел на полкило и отрицал это. Фрол Евсеич начал выходить из-за печки по вечерам — посидеть на лавке, поглядеть в окно, послушать, как Егор рассказывает про работу. Егора он не стеснялся. Говорил: «Мужик основательный. Не мельтешит».
