В сентябре две тысячи тридцатого года Василиса впервые за два с половиной года вернулась к нормальному приёму.
Не к тому, когда клиентов принимал Модест, а Еремей Касьянович переводил «по смыслу», пока она спала после бессонной ночи с двойней. К настоящему. Когда она сама сидит на кухне за столом под клеёнкой с подсолнухами, с Гроссбухом, с чаем, и слушает. И смотрит нитки. И решает.
Дети пошли в детский сад. «Солнышко», на Кирова, младшая группа. Это была идея Егора, и Василиса сопротивлялась до последнего, а потом сдалась. Первого сентября Гаша, не желая отпускать маму, подняла в воздух воспитательницу Светлану Игоревну — плавно, на метр, вместе с плюшевым зайцем, — и подержала её под потолком, пока Василиса не пообещала вернуться ровно в пять. Алёша в тот же день молча зажёг пальцем все лампочки в группе во время отключения электричества. Нянечка баба Тося покормила котлетой Модеста, который весь день сидел на заборе и смотрел в окно.
Через неделю Светлана Игоревна перестала вздрагивать. Через две — спросила Василису, нельзя ли Гаше приходить на тихий час в старшую группу, потому что когда Гаша рядом, все засыпают. «Она их качает. В воздухе. Как в люльке. Я не спрашиваю, как. Я просто прошу».
Василиса пообещала подумать.
А сама в это время впервые за долгое время осталась одна. С девяти до пяти. На кухне. С Гроссбухом.
И поняла, что соскучилась.
Первым клиентом в тот понедельник был Кузьмичёв.
Пенсионер. Семьдесят два года. С Нижне-Кирпичной. В кепке, в пиджаке поверх тельняшки, с орденской планкой — Василиса присмотрелась: «За трудовую доблесть». Он сел на табуретку. Положил кепку на колени. Сказал:
— Петух.
— Петух? — переспросила Василиса.
— У соседа, — сказал Кузьмичёв. — У Гараева. Петух. Орёт. В четыре утра. Каждый день. Я тридцать лет на НПЗ в ночную смену отработал — я только к пенсии научился спать до семи. А он — орёт. В четыре.
— Вы с соседом говорили?
— Говорил. — Кузьмичёв поджал губы. — Гараев говорит — петух есть петух. Птица. Природа. Не могу же я ему рот заткнуть. — Пауза. — Я ему говорю — заткни. Он говорит — не могу. Я говорю — тогда я заткну. Он говорит — только тронь. — Кузьмичёв вздохнул. — Мы сорок лет дружили. А теперь не здороваемся. Из-за петуха.
— И вы хотите, чтобы я…
— Чтоб молчал до семи, — сказал Кузьмичёв. — Не насовсем. Не порчу. Гараев мне друг, и петух у него хороший, рыжий, красивый. — Пауза. — Просто — до семи. Можно?
Василиса посмотрела на нитки.
Нитка от Кузьмичёва к Гараеву — толстая, старая, сорок лет, — была перекручена. Злостью. Недосыпом. Обидой. И — Василиса присмотрелась — ещё чем-то. Тонким, тёплым, грустным. Тоской. Кузьмичёв скучал по другу.
