Ломбард открылся в Сызрани второго февраля, в тот день, когда город замело так, что автобусы ходили через раз, а Михеич впервые за сорок лет не поехал за кефиром на велосипеде, а пошёл пешком.
Василиса узнала о нём, как узнавала обо всём в этом городе, — от Люды из «Продуктов 24». Люда стояла за прилавком, отсчитывала сдачу Зинаиде Павловне и сбивалась уже в третий раз.
— Сорок семь… нет… — Люда посмотрела на монеты в ладони так, будто видела их впервые. — Сорок… Зинаида Павловна, сколько я вам должна?
— Пятьдесят три рубля, Людочка, — терпеливо сказала Зинаида Павловна. — Ты мне это уже четыре раза сказала.
— Ага. — Люда пересыпала монеты из руки в руку. Остановилась. Подняла на Василису растерянные глаза. — Вась, а ты не знаешь, как считать сдачу?
Зинаида Павловна и Василиса переглянулись.
Люда двадцать два года стояла за кассой. Люда считала сдачу быстрее калькулятора, в уме, не глядя, параллельно рассказывая, кто с кем развёлся на Монгоре и почему. Люда однажды, на спор с Кузьмичёвым, перемножила два четырёхзначных числа за восемь секунд и выиграла у него бутылку коньяка, которую потом сама же ему и подарила на день рождения.
— Люда, — осторожно сказала Василиса. — Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала Люда. И вдруг улыбнулась — широко, счастливо, совсем не по-людиному. — Наоборот. Мне теперь сын позвонил. Из Питера. Впервые за год. Сказал — мам, прости, я был дурак. — Она снова посмотрела на монеты. — Это вот в «Вечности» сделали. Позавчера. Я туда зашла просто так, погреться, а там старичок такой приятный. Чай налил. Спросил, чего мне больше всего на свете не хватает. Я сказала — чтобы Димка позвонил. Он говорит: сделаем. Только оставьте что-нибудь в залог.
— И ты оставила?
— Ну. — Люда пожала плечами. — Он сказал, можно что-нибудь ненужное. Я подумала — а что у меня ненужного? Ну вот, говорю, считать умею. Двадцать лет считаю. Надоело. — Она засмеялась. — Он говорит: годится. Через тридцать дней можете выкупить, если захотите. А сегодня утром Димка позвонил.
Она высыпала монеты Зинаиде Павловне в ладонь. Все. Не считая.
— Возьмите сколько надо, — сказала она. — Я вам верю.
«Вечность» помещалась на Советской, в бывшем ювелирном. Василиса помнила его: облупленная вывеска «Изумруд», витрина с бархатными подушечками, на которых лежали обручальные кольца по доступной цене, и продавщица с высокой причёской, которая лет двадцать разгадывала один и тот же кроссворд.
Теперь вывески не было. Витрина была затянута изнутри тёмно-зелёным бархатом, тяжёлым, старинным, с золотой бахромой. На бархате — ни одной вещи. Только табличка. Медная. Начищенная до блеска. С гравировкой — тонкой, витиеватой, с завитками, какой сейчас уже никто не делает:
