В январе две тысячи тридцать второго года к Василисе пришли заговаривать телефон.
Не от сглаза. От зарядки.
Клиента звали Арсений. Семнадцать лет, одиннадцатый класс, наушники на шее, куртка нараспашку в двадцать градусов мороза. Он сел на табуретку, положил телефон на стол экраном вверх и сказал:
— Он садится.
— Кто? — спросила Василиса.
— Телефон. — Арсений посмотрел на телефон с выражением глубокой личной обиды. — Утром сто процентов. К обеду — двенадцать. Я его в сервис носил. Сказали — батарея новая. Всё в порядке. — Пауза. — А он садится. Значит — порча.
Модест на печке открыл один глаз.
— Порча, — сказал он. — На телефон. Двести двадцать два года. Дожил.
Арсений, разумеется, услышал «мяу».
Василиса посмотрела на нитки.
От Арсения к телефону шла нитка. Толстая. Горячая. Натянутая, как бельевая верёвка в ветер. А от телефона — во все стороны — сотни других. Тоненьких. Тусклых. К каким-то людям, которых Арсений никогда не видел. К каким-то роликам. К какой-то девочке из параллельного класса, которая ему не отвечала. Нитка к девочке была самая толстая. И самая серая.
— Арсений, — сказала Василиса. — А вы сколько раз в день проверяете, ответила она или нет?
Арсений покраснел. До ушей. До наушников.
— Откуда вы…
— Я ведьма. — Василиса помолчала. — Он не садится. Вы его выпиваете. — Пауза. — Он у вас как колодец, из которого всё время черпают. Воды не остаётся.
— И что делать?
Василиса подумала. Потом встала, взяла с подоконника бабушкину чашку — синюю, с отбитой ручкой — и поставила перед ним.
— Вот обряд, — сказала она очень серьёзно. — Каждый вечер, в девять, кладёте телефон сюда. Экраном вниз. И до утра не трогаете. Это заговорённая чашка. Она силу возвращает. — Пауза. — А девочке скажите сами. Словами. В школе. На перемене.
— Что сказать?
— Что вы её ждёте. Что можно не отвечать. — Василиса помолчала. — Она не отвечает, потому что боится, что вы обидитесь, если ответит не так.
Арсений смотрел на чашку. Долго.
— А если не поможет?
— Тогда придёте ещё раз, — сказала Василиса. — И я вам отдам вторую чашку. Тоже заговорённую.
Арсений ушёл. С чашкой. Калитка пропела ему вслед короткую ноту, похожую на «ну-ну».
Василиса записала в Гроссбух: «Арсений, 11 кл. Телефон садится. Девочка из 11 „А“. Чашка (синяя, бабушкина, без ручки). Оплата: обещал почистить снег у калитки».
— Почистит, — сказал Модест. — Если девочка ответит.
— А если не ответит?
— Тогда тем более почистит, — сказал кот. — С горя. Я знаю этот возраст. Евграф в семнадцать лет весь Затон от снега очистил. Из-за купеческой дочки. Она за другого вышла. А Затон стоял чистый до Масленицы.
