Волга тронулась одиннадцатого апреля, в воскресенье, в шесть часов утра, и об этом знал весь город.
Не потому, что об этом написали в местных новостях — хотя написали, конечно. «Сызрань-онлайн» дал заметку с фотографией: «На Волге начался ледоход. Жителей просят не выходить на лёд». Жители, разумеется, вышли. Только не на лёд, а на берег.
К половине шестого на затоне у старых барж стояли человек двести. Потом триста. Потом Василиса перестала считать. С термосами, с детьми, с собаками, в пуховиках поверх пижам. Хор «Волжские зори» приехал из Хвалынска на первом автобусе, в полном составе, в одинаковых синих куртках. Зинаида Павловна стояла с блокнотом и отмечала явку. Геннадий Петрович — в шинели. Никита держал плакат: «ПРОХОР ВОЛГОВИЧ, С ДОБРЫМ УТРОМ!» Водяной на плакате был нарисован с двенадцатью руками, и в каждой — по рыбе.
Никто никого не звал. Просто в декабре, в ночь солнцестояния, Прохор Волгович сказал из-под воды: «Песню пусть каждую весну поют. На ледоход. Все». И город запомнил.
Лёд на Волге стоял серый, ноздреватый, весь в трещинах, с тёмными полыньями. Он гудел. Низко, протяжно, как огромный орган где-то под землёй. Иногда что-то трескало — громко, как выстрел, — и по льду пробегала чёрная молния.
— Сейчас, — сказал Модест. Он сидел у Василисы на плече, как попугай у пирата, и смотрел на реку. Одиннадцать килограммов на одном плече — это было тяжело, но Василиса не жаловалась. — Сейчас пойдёт.
И лёд пошёл.
Сначала незаметно. Просто вдруг вся огромная серая равнина сдвинулась — вся сразу, как будто кто-то потянул за скатерть. Потом заскрежетало. Льдины полезли друг на друга, вставая на дыбы, ломаясь, переворачиваясь. Где-то у Александровского моста грохнуло так, что с ивы у затона посыпались вороны.
И Василиса запела.
«М-м-м… м-м-м-м… м-м-м…»
Рядом запела Анжела. Тётя Нюра — басом. Хор «Волжские зори». Зинаида Павловна, опустив блокнот. Пыжиков, державший на плечах внука, приехавшего на праздники из Самары. Егор — тихо, фальшиво, держа Василису за руку.
Над Волгой, над грохочущим ледоходом, над затоном, над старыми баржами плыла песня без слов. Та самая. Тягучая, медленная, древняя, как сама река.
И посреди реки, между двумя огромными льдинами, вода вдруг засветилась зелёным. Вспучилась. И из неё поднялась голова — огромная, серо-голубая, с зелёной бородой, полной ледяного крошева, ракушек и одной блесны.
Прохор Волгович зевнул. Широко, со вкусом, так что изо рта у него вылетел сонный окунь и шлёпнулся на льдину.
— Ну, — прогудел он на весь затон. — Разбудили. Молодцы. — Он оглядел толпу мутными зелёными глазами. — Много вас. Хорошо. — Потом нашёл взглядом Василису и прищурился. — Агафьина. Говорят, замуж идёшь?
