ГЛАВА 41. ПОСЛЕ ВЗРЫВА
Часть первая. Утро в пепле
I
Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не потому, что скверна поднялась к легким — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным, размытым, как отражение в запотевшем зеркале.
Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вышел из зала. Может быть, час. Может быть, три. Может быть, вся ночь.
Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти, въевшимися в кожу, как шрамы, как память, как имя. Он посмотрел на меч — сталь была чистой, ни крови, ни пыли, ни намёка на то, что этим клинком всего несколько часов назад он убил своё отражение. Меч не помнил. И это было хорошо.
Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча, добралась до сердца, начала выжигать память изнутри. Но Ирис не было рядом. Ирис была в лагере, со всеми остальными, с теми, кто ждал. А он лежал здесь, у входа в руины, и смотрел на серое, безразличное небо, и не чувствовал ничего.
Кроме пыли.
Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли, плечо, которое задел двойник в последней схватке, отозвалось тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Рана была неглубокой, но она не затягивалась. Края её были чёрными, маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени, двойники, отражения. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там, как змея в норе, свернувшись кольцом и греясь на чужом тепле.
Он поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим, не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая ждала, которая тянула, которая звала. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и не знает, что делать дальше.
