ГЛАВА 1. НОЧНОЙ КРИК
Часть первая. Тишина перед трещиной
I
Лагерь разбили в низине, где ветер дул с трёх сторон сразу, но не приносил ничего, кроме холода. Эйнар не спал. Это давно перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как собственное дыхание, как пульсация Стекла за спиной, как шёпот пыли, которую никто, кроме него, не слышал. Но в эту ночь тишина была другой. Не той, давящей, которая ждала в расщелинах и катакомбах, и не той, звенящей, которая предшествовала битве. Тишина была странной, неправильной, как будто мир затаил дыхание перед тем, как сказать что-то, чего никто не хотел слышать.
Он сидел на плоском камне у затухающего костра, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и смотрел на огонь. Угли пульсировали — в такт его сердцу, в такт Стеклу в контейнере за спиной Альрика, в такт той песне, которую пела пыль. Пыль пела всегда. Теперь она пела громче. И в её песне слышались новые ноты — не тоскливые, не горькие, а какие-то… нетерпеливые. Как будто что-то приближалось. Как будто что-то уже было здесь.
Ирис спала у его ног, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей. Под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала уже вторые сутки. Или третьи. Он сбился со счёта. Давно. Ещё в горах, когда они уходили от погони, и снег шёл так густо, что нельзя было разглядеть собственной руки.
Эйнар смотрел на неё, и в груди — там, где пустота пела свою тихую, тоскливую песню — что-то шевельнулось. Не боль — тревога. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком правильно. После того, как они разбили лагерь, никто не вышел в дозор с той стороны — восточной, где дорога уходила в лес. Лис отправила туда двоих. Они не вернулись. Просто исчезли. Как сквозь землю провалились. Или как в зеркало шагнули.
Он поднялся, опираясь на посох. Ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на свои руки — правую, стеклянную, прозрачную, пульсирующую холодным голубоватым светом, и левую, ещё человеческую, но уже покрытую тонкими серебристыми трещинами, которые появились после спуска в Нижний Колодец. Трещины не болели. Они говорили. Говорили голосами тех, кто лежал в каменных урнах, тех, кто ушёл в пустоту и не вернулся, тех, чьи имена были стёрты временем, но не памятью камня.
«Что-то придёт», — шептали трещины, когда он сжимал пальцы. «Что-то уже пришло». Он не ответил. Не мог. Не знал.
