Глава 61. Проблема с дисциплиной
I
Рассвет в лагере союзников был серым и холодным, как остывшая зола в очаге. Небо, затянутое низкими облаками, не обещало ни тепла, ни света — лишь ещё один день, который нужно было прожить и пережить. Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не от скверны, поднявшейся к лёгким, — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным и размытым.
Он лежал на спине, глядя в это безразличное небо. Ветер дул с севера, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они водрузили знамя над цитаделью. Может быть, час. Может быть, три. А может быть, вся ночь. Время в этом новом мире измерялось не часами, а ударами сердца и глубиной вдоха.
Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, а от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти. Он посмотрел на меч — сталь была чистой. Ни крови Корвуса, ни пыли разрушенных стен. Меч не помнил. И это было хорошо.
Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась зловещим светом скверны. Она была просто культей. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча и начала выжигать память изнутри. Но Ирис спала в их общем шатре, свернувшись калачиком под ворохом шкур, и её дыхание было ровным и спокойным. А он лежал здесь, у входа в руины поверженной твердыни, и смотрел на серое небо.
Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли. Рана на плече, полученная в последней схватке с командиром гарнизона (тот был силён, как бык, и дрался с отчаянием загнанного зверя), отозвалась тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Края её были чёрными и маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени или скверна. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там затаившейся змеёй.
Он поднялся на ноги. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим и не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая звала и тянула из зеркал. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и теперь не знает, что делать дальше.
