Свет поднимался из воды.
Солнце ещё пряталось за краем моря, но свет уже шёл оттуда, снизу: гребни дальних волн светились на просвет бутылочной зеленью, и этот свет выбирался на берег, ложился на террасы ярус за ярусом, и город выходил из ночи по одному этажу. Известняк за ночь напитался сыростью, а теперь, под первыми лучами, отдавал её обратно тонким туманом, который стлался по ступеням и холодил лодыжки.
Внизу просыпались дома. Над кварталами у воды поднимался печной дым, прямой и белый: ветра не было. В каналах плескала вода; женщины черпали её глиняными кувшинами и передавали по цепочке от порога к порогу. Где-то в глубине улиц глухо, один раз, протрубили в раковину, и звук прокатился по крышам и затих над бухтой.
Атлантис стоял босиком на краю верхней террасы, и ступни читали камень: гладкую полировку там, где ходили многие, шершавость у швов, волосяную трещину у третьей плиты, которую он знал с детства и каждое утро находил заново. Камень помнил шаги: за долгие годы ноги протёрли ступени посередине, и они чуть прогнулись.
Ниже уходил город, и стены в нём не знали углов. Они изгибались вслед за бухтой, повторяя линию прибоя изгиб в изгиб: место каждой стене указала сама вода. Каналы вели её вдоль улиц, мимо порогов и под арками и разделяли дома ровно настолько, чтобы их можно было соединить мостками. Тишина была упругой и полной, и каждый звук получал в ней вес и длину: шелест пальм в нижних садах, дыхание воды у парапета — они не сливались, слышались порознь.
У края, где кончались плиты и начиналась узкая полоса мха, росли цветы — тёмно-синие, почти чёрные чашечки с белой каймой, похожей на иней. Ветра не было, а они всё равно двигались, мелко, по всей террасе разом, и звенели.
Звук приходил не в уши, а в кости: в зубы, в ключицы, в переносицу. Низкий чистый гул, каким гудит большой колокол, когда удар уже отзвучал, а медь ещё дрожит. Сотни чашечек держали одну ноту, и от неё в груди разливалось тепло. Атлантис закрыл глаза и пропустил звон сквозь рёбра.
— Ты опять их слушаешь, — сказали за спиной.
Он обернулся. Под аркой, в тени, на низкой каменной ограде сидел мальчик лет шести с ободранными коленками и держал деревянное колесо о четырёх толстых спицах — грубое, со щербиной на ободе. Он пускал его по ребру ограды; колесо катилось до самого края, оставляя тонкую дорожку древесной пыли, и там мальчик ловил его ладонью.
