ГЛАВА 16. ПОГОНЯ
Часть первая: След на западе
I
Утро пришло не с солнцем, а с его отсутствием.
Эйнар открыл глаза за час до рассвета, как всегда, но сегодня внутренний голос, который будил его даже раньше привычного срока, не был голосом привычки. Это была тревога — глухая, тянущая, похожая на ту, что появляется перед долгой дорогой, когда не знаешь, вернёшься ли обратно. Он лежал на спине, глядя в каменный потолок расселины, где они укрылись на ночь, и слушал. Дыхание Ирис было ровным, но неглубоким — она не отдыхала, она просто отключалась между переходами, как зверь, который знает, что следующая охота начнётся через минуту. Снаружи, за камнями, ветер шелестел в жёсткой, серой траве — сухо, дробно, как пересыпающиеся зёрна.
Небо над головой было серым — не тем плотным, свинцовым, которое давит на плечи, как мокрая овчина, а тем, разорванным, сквозь которое кое-где проглядывали бледные, почти белые пятна. Свет пробивался сквозь них неохотно, скупо, словно солнце ещё сомневалось, стоит ли ему всходить над этой землёй, где даже трава рассыпалась в прах. Эйнар смотрел на эти пятна и чувствовал, как внутри, под рёбрами, дар шевелится во сне — не просыпается, но ворочается, как человек, которому снится тяжёлый сон, от которого нельзя проснуться.
Ирис спала в глубине расселины, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ. Тёмно-синяя ткань с серебряной нитью, когда-то дорогая и красивая, теперь превратилась в лохмотья, которые держались только на честном слове и на нескольких уцелевших швах. Эйнар смотрел на неё и думал о том, что этот плащ — последнее, что осталось от её прошлой жизни. В Ордене, наверное, уже выдали новые плащи тем, кто пришёл после неё. Может быть, даже такие же — тёмно-синие, с серебряной нитью. Только без её запаха, без её крови, без её истории.
Он сел, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Левая рука болела — тупая, ноющая боль, которая стала привычной, как зубная боль, с которой научился жить, не обращая внимания. Перевязка держалась, но под ней кожа чесалась — рана заживала, и это было хорошим знаком. Мазь Ирис сделала своё дело: воспаление отступило, красные полосы побледнели, пальцы гнулись почти нормально. Он пошевелил ими — отозвалось лёгкой пульсацией, но не острой, как раньше, а скорее напоминающей о том, что рука ещё не полностью восстановилась.
Он посмотрел на свои руки — правую, здоровую, в старых шрамах и свежих царапинах, и левую, перевязанную, но уже почти послушную. Эти руки убили человека три дня назад. Или два? Он сбился со счёта. Время в этих местах текло иначе: оно не растягивалось и не сжималось, как в лесу, где каждый час был отмерен шагами, дыханием, ударами сердца. Здесь время будто замерзало, превращалось в лёд — прозрачный, холодный, неподвижный. И в этом льду, как в замёрзшей реке, можно было разглядеть обрывки прошлого и намёки на будущее, но нельзя было понять, где настоящее.
