Туман стелился по земле, будто сам воздух боялся стать плотным и выдать чьи‑то тайны. Олеся стояла босыми ногами на влажной траве — пальцы невольно поджимались от холода, а ступни будто вросли в сырую землю. Она не шевелилась, только чуть наклонила голову, прислушиваясь. Тишина в лесу была не пустой — тяжёлой, как перед грозой, когда небо уже знает, что случится, но ещё не решается сказать.
Лес не спал. Он дышал — скрипел старыми ветвями, шуршал корой, ронял капли росы, и каждая падала в тишину, словно маленькая слеза. Олеся ловила эти звуки, как выученные слова чужого языка. Она знала, что если стоять совсем тихо, лес начнёт говорить. И он говорил — шорохами, вздохами, стонами самой земли, будто скорбел о чём‑то, что уже нельзя было исправить. И чем внимательнее она вслушивалась, тем отчётливее понимала: лес помнит всё. Даже то, что она сама старалась забыть.
Иногда среди привычного шелеста возникал другой звук — глухой, мерный. Раз. Пауза. Другой. Третий удар всегда заставлял Олесю резко открыть глаза, будто кто‑то дёргал её за плечо. После него лес замирал, прислушиваясь к ответу, которого она не знала. В такие мгновения тишина становилась почти осязаемой — густой, как смола.
Она вспомнила, как когда‑то не слышала этого ритма. Тогда она бегала по деревне Прилесье, толкалась локтями с соседскими девчонками, спорила, у кого коса длиннее, и прятала в карман кусок тёплого пирога — чтобы потом тайком поделиться с хромым щенком у колодца. Олеся тогда была просто шумной, упрямой, самой нетерпеливой в доме — дочерью кузнеца и травницы. Мир пах дымом кузницы, горькими настоями матушкиных трав и свежеиспечённым хлебом. Он был простым, понятным, родным. И бесконечно далёким теперь.
Сейчас лес шептал ей вещи, которые никто другой не мог услышать: обрывки старых песен, будто доносившиеся из‑под корней, шёпот имён, давно стёртых из людской памяти. Иногда среди этих голосов всё чаще звучало её собственное имя — но не так, как его произносили родители, с любовью и лёгкой укоризной, а так, будто лес уже считал её своей. Граница между «была» и «стала» стиралась.
А в последнее время среди шёпотов всё чаще слышалось другое имя — едва различимое, чужое, словно забытое самой землёй. Олеся не понимала, кому оно принадлежит, но каждый раз после этого в корнях начиналось беспокойное движение, будто земля ворочалась во сне. Она пыталась поймать хоть один знакомый звук из прошлого — хотя бы скрип половиц в родном доме или мамин голос, зовущий ужинать. Но лес не отдавал прошлого. Он только добавлял к нему новые шёпоты, новые тайны, новые обязанности.
