Небо! Ослепительно синее, пьянящее душу небо! Я лечу! Я свободен!
Так, вероятно, думал большой лимонно-желтый попугай, что парил над центральным парком Августенбурха.
Упиваясь свободой и свежестью летнего утра, купая свои пышные крылья в воздушном потоке, он любовался видом ухоженных аллей, пылающих красками клумб и фигурно подстриженных кустов… Он был счастлив.
«Но как тропическая птица очутилась в северных широтах?» — спросит любезный читатель.
А так, что пернатый авантюрист устроил побег века – вот как! Он много дней сидел в клетке и делал вид, что просто задумчиво чистит пёрышки, а на самом деле просчитывал каждый шаг хозяйки-консьержки. Этот прохиндей только и ждал, что хозяйка неплотно закроет клетку. И звездный час попугая настал! – ловко подтянув засов лапой, он отворил дверцу, выпорхнул из клетки и метнулся к окну, приоткрытому в честь чудесной погоды — солнечной, но не знойной, коей радует конец августа…
Вопли хозяйки он проигнорировал.
И взмыл в небо – ввысь, ввысь, ввысь! – в пронзительную, радостно-ослепительную голубизну…
Почему же в итоге попугая занесло именно в Центральный парк? Была ли то рука Провидения — трудно сказать. Скорее, дело было в эстетических предпочтениях пернатого ценителя прекрасного.
Осмотрев Августенбурх с высоты птичьего полёта, попугай остался недоволен видом окраин: безликие, задымлённые кварталы, ряды невзрачных домов‑коробок из бурого кирпича, покосившиеся домишки бедноты; фабричные трубы… «Фи!» — вероятно, подумал он. И устремился к центральной, исторической части города — туда, где жизнь выглядела куда притягательнее.
Здесь взгляд радовали соборы с готическими шпилями, покрытыми патиной столетий, дома с черепичными крышами и мосты из седого камня, перекинутые через узкие каналы. Попугай с любопытством наблюдал, как по улицам между домов ползут экипажи, запряжённые лошадьми, и — вообразите! — даже новомодные безлошадные повозки с бензиновым мотором. С высоты его полёта они казались крошечными, словно спичечные коробки.
И вот он, парк — огромный, роскошный! Аллеи расходились лучами от центра, а в середине парка раскинулось озеро с гладкой, словно стеклянной поверхностью. В нём тонули отражения деревьев - и казалось, будто иной, зеркальный мир прячется под тихой гладью.
Это зрелище пришлось попугаю по душе.
В прекрасном настроении он приземлился на статую прелестной мраморной нимфы, кокетливо прикрывавшей рукой обнажённую грудь.
Это было самое сердце парка. Здесь элегантная публика – дамы в шифоне и шляпах с перьями, мужчины в котелках и канотье - чинно прогуливалась вдоль мощёных дорожек; и, Боже упаси, не пыталась зайти на газон. Несолидно, понимаете ли. Да и невозможно: по краю газонов тянулся бордюр из петуний и примулы, а за ним плотной, неразрывной стеной высились кусты метельчатых гортензий — пышные, высокие, усыпанные роскошными гроздьями бело-розовых цветов. Потому‑то почтенная публика могла лишь догадываться, как выглядят сами газоны: кусты надёжно отгораживали их от посетителей.
