Женщина сидела на кухне прямо, как в очереди к терапевту.
Не плакала, не причитала, не хваталась за грудь. Просто сидела на табурете у стола, держала в руках кухонное полотенце и время от времени прикладывала его к нижней губе. Полотенце было вафельное, с выцветшими клубниками по краю. Кровь на нём казалась слишком яркой для этой кухни — почти неприличной.
Всё остальное здесь давно сдалось.
Клеёнка на столе пошла пузырями возле конфорки. На подоконнике стояла пластиковая банка из-под майонеза с луковицами в мутной воде. Холодильник гудел так, будто внутри него кто-то маленький и злой пилил металл. Над раковиной висела сушилка с тремя чашками, у двух были отбиты ручки.
На стене, рядом с календарём за прошлый год, висела старая электронная фоторамка. Экран у неё мигал, иногда уходил в зелёную рябь, но всё ещё упрямо показывал одну и ту же семейную фотографию.
Вера Семёновна лет на двадцать моложе. Рядом — полный мужчина с усами. Между ними — мальчишка в школьной рубашке, серьёзный и круглолицый. Тот самый мальчишка вырос, расплылся, пропил здоровье на дешёвом алкоголе и сейчас лежал в комнате на диване, делая вид, что спит.
У батареи стояли маленькие зимние ботинки. Один — ровно, второй завалился набок, как будто ребёнок выдернул ногу на бегу. Под фоторамкой, на крючке, болталась детская куртка с отражающими полосками. На спинке стула лежала небулайзерная маска в прозрачном пакете — детская, с треснувшим синим креплением.
Глеб уже знал эту схему, хотя в квартиру вошёл семь минут назад.
Бабушка, взрослый непутёвый сын и его мальчишка, которого все называли «наш Кирюша», когда надо было вызвать жалость, и «твой ребёнок», когда нужно было переложить ответственность. Мать Кирилла, судя по обрывкам разговора в прихожей, давно жила отдельно и забирала сына только по выходным. Остальные дни ребёнок кочевал между садиком, этой кухней и диваном, на котором сейчас отсыпался его отец.
Отец был нужен системе.
Без него не сходился семейный профиль. Без его регистрации не продлевался детский медицинский контур. Без биометрического согласия Веры Семёновны не проходило очередное «домашнее подтверждение». Без контура Кириллу оставались районная очередь, дешёвые аналоги и бабушкины компрессы, которыми уже никого не лечили, но всё ещё пытались успокаивать совесть.
А на столе, возле сахарницы, моргал экран старого телефона.
Глеб Савельев посмотрел на экран не сразу. Сначала на женщину.
Лет шестьдесят пять. Может, меньше. В таких квартирах возраст наступал раньше паспорта. Седые волосы собраны резинкой, халат застёгнут не на те пуговицы, правая щека красная, губа рассечена изнутри. Не смертельно. Даже на экспертизу, если честно, скучно. Сотрясения, скорее всего, нет. Зубы целы. Синяк будет красивый, жёлто-фиолетовый, как дешёвая пасхальная краска.
