Мелкая холодная взвесь дождя оседала на лице, затекала за воротник, делала мир размытым и безнадежно серым. Дэвид стоял у края могилы и смотрел, как гроб опускают в землю. Механическая рука держала ящик, ржавые тросы травились с натяжением, монотонно гудели сервоприводы. Людей почти не было. Священник, сухой старик с выцветшими глазами, читал молитву без интонации, словно озвучивал инструкцию. Сзади переминались двое в униформе городской службы. Они приехали на электромобиле с логотипом «Утилизация» и ждали своей очереди заполнить бумаги и забрать документы по аренде ячейки в морге.
Дэвид стоял неподвижно. Слез не осталось.
Гроб опустился на дно, и механическая рука замерла. Священник захлопнул книгу и, не прощаясь, побрел к служебному выходу. Работяги из «Утилизации» переглянулись, один показал на часы.
Дэвид смотрел на крышку гроба, на дешевый пластик под дерево. Эльза ненавидела пластик. Говорила: «Мы станем пластиковым миром, и никто не заметит». Она оказалась права.
‒ Гражданин Корр, ‒ окликнул его один из утилизаторов. ‒ Подпишите.
Дэвид взял планшет. Пальцы не слушались ‒ задубели от холода и от всего остального. Он поставил подпись под цифрами в чеке: стоимость захоронения, аренда ячейки, счет за использование механизма.
‒ Соболезнуем, ‒ равнодушно бросил второй, забирая планшет.
Они ушли. Автомобиль зашуршал шинами по мокрому гравию и скрылся за рядом чахлых, облысевших тополей. Дэвид остался один.
Кладбище тянулось на километры. Ряды одинаковых плит с QR-кодами, редкие венки из искусственных цветов. Горизонт закрывали трубы ТЭЦ и силуэты жилых башен ‒ однотонные, бесконечные, бетонные громады с редкими огоньками в окнах. Люди экономили электричество, экономили себя, экономили свою жизнь.
Дэвид вспомнил, как они с Эльзой хоронили ее отца десять лет назад. Тогда еще были живые цветы, слова и священник, который умел плакать вместе с родными. Теперь священников научили не затягивать. Вообще всё научились делать быстро. «Сорок минут на человека», ‒ гласила инструкция. Сорок минут, включая доставку и оформление.
Он посмотрел на часы. Прошло тридцать восемь. Он выбивался из графика.
Дэвид развернулся и пошел к выходу. Ноги вязли в размокшей земле, кроссовки промокли насквозь. Он забыл сменить обувь, выбежал утром в чем был. Эльза всегда смеялась над его рассеянностью. «Ты гений, Дэви, но уследить за своими носками не способен». Она смеялась так, что хотелось жить.
Теперь не хотелось.
Город встретил его запахом выхлопов редких машин. Общественный транспорт почти не ходил ‒ топливо дорогое, электричество давали по расписанию. Люди передвигались пешком или на муниципальных велосипедах, ржавых и раздолбанных. На скамейках сидели старики, смотрели в одну точку. Молодежь либо работала, либо лежала в центрах реабилитации, где за государственный счет можно было получить дозу снотворного и не просыпаться сутками. Официально это называлось «профилактический сон». Неофициально ‒ «серая спячка». Люди не выдерживали. Мир стал слишком тяжелым.
