1. Сол.
Меня зовут Сол.
По крайней мере, так я себя помню.
И я больше не человек.
Хотя... что вообще делает человека человеком?
...Мысль о побеге пришла неожиданно. Как некая вспышка - прошибла мозг, больно ударила по вискам и осела в затылке, в виде непрекращающегося зуда.
Между процедур, которым меня подвергали, был перерыв в два часа. (Нет, часов в комнате не было, так что это примерно, черт возьми!).
Сутулый врач ушел, укатив шумную тележку.
Колеса тележки скрипели одинаково.
Каждое утро.
Один и тот же ритм.
Скрип.
Скрип.
Скрип.
На четыреста восьмой день я начал слышать этот звук даже во сне.
Иногда мне казалось, что тележка стоит рядом с кроватью и ночью...
Ждёт.... меня.
...После Сутулого придет Краснорожий.
Всего их было четверо.
Я не знал их имен.
На бейджах вместо фамилий были номера, поэтому пришлось придумать свои.
Сутулый.
Краснорожий.
Вонючка.
И Полная Задница.
Сутулый - вечно горбился,
Краснорожий - похоже всегда был под крепкой выпивкой,
Полная задница - отъел себе огромную пятую точку (хотя назвать это «точкой» язык не поворачивается).
Вонючка....
Последнее прозвище не требовало объяснений.
Ах да, был еще один - Очкарик, вроде как за главного у них. Но я его видел всего дважды.
В первый раз, когда очнулся в этой комнате.
Второй - год назад.
Помню, меня рвало всю неделю, после каких - то уколов. Когда перестало тошнить - пришел он.
«А теперь дайте ему Зевса».
Это все, что я услышал от Очкарика в тот день.
И да, мне дали "Зевса". Целую охапку.
И знаете, что?
Ничего общего с древнегреческими богами, просиживающими задницы на горе Олимп, у того «Зевса" - не было.
Я лишь услышал.
— А теперь дайте ему Зевса.
И сначала не понял, что это значит.
Через минуту понял.
Тело выгнулось дугой раньше, чем мозг успел осознать боль.
Меня будто засунули в розетку.
Запах паленой кожи ударил в нос.
Я закричал.
И услышал собственный крик словно издалека.
Краснорожий что-то записывал в планшет.
Вонючка жевал жвачку.
Для них это был обычный вторник.
Для меня — конец света.
Первый из двухсот шестидесяти четырех.
Мне кажется, тогда я и начал меняться.
На двести двадцать третий день я посмотрел на плитку пола.
На ней было семьдесят две трещины.
Я знал это наверняка.
Потому что помнил каждую.
Все семьдесят две.
И мог нарисовать их по памяти....
2. Сократ.
