Пластиковый стаканчик обжигал пальцы. Не кипятком — вода в нем давно остыла до температуры мертвого болота, — а липким, застоявшимся холодом дешевой пластмассы. Мия Русалкина сидела на нижней полке плацкартного вагона, подтянув колени к самому подбородку, и смотрела на то, как по мутному стеклу ползет одинокая дождевая капля. За окном не было ничего. Ни огней пролетающих станций, ни темных силуэтов деревьев, ни даже привычного мелькания бетонных опор. Там, снаружи, висела глухая, осязаемая чернота, густая, как остывшая смола.
Поезд ритмично стучал колесами, но этот стук казался Мии чужим. Он не убаюкивал, а вбивал гвозди в тонкую фанеру ее черепной коробки.
Она не помнила, как села в этот вагон. В памяти остался только запах — удушливая смесь хлорки, пригоревшего жира из вагон-ресторана и чужого нестиранного белья. И кассирша в окошке, которая смотрела на Мию пустыми, выцветшими глазами, когда та, не глядя в монитор, ткнула пальцем в первый попавшийся ночной рейс. — Верх или низ? — безразлично спросила кассирша. — Все равно, — прошептала Мия, протягивая скомканные купюры.
Ей дали нижнюю полку. И сейчас Мия была за это благодарна. Наверху, под самым потолком, где скапливался жар от калориферов и запах чужих ног, она бы просто задохнулась.
Тридцать грамм чернозема. Именно столько весил ее единственный багаж.
Мия перевела взгляд со стекла на столик. Там, в граненом стакане, который она выпросила у проводницы, стоял он. Сухая, мертвая ветка дуба. Она нашла ее три дня назад у своего подъезда, когда выходила выносить мусор. Ветка была похожа на скрюченную старческую руку: узловатая, серая, с отслоившейся корой. Мия подняла ее машинально, просто чтобы занять чем-то руки, пока по лестнице поднимались двое.
Поднимались за ней.
Память ударила под дых, вышибая из груди воздух. Мия зажмурилась, и темнота за окном сменилась темнотой ее собственной прихожей.
Тяжелый, резкий запах мужского парфюма, перебивающий вонь мокрой собачьей шерсти от курток. Двое. Один широкий, как холодильник, с головой, идеально вписывающейся в квадрат плеч. Второй — тощий, суетливый, в дорогом, но плохо сидящем пальто. Он постоянно вытирал потные ладони о брюки.
— Русалкина Мия Андреевна? — спросил квадратный. Голос у него был такой же тяжелый, как и он сам — глухой, утрамбованный.— Вы кто? — Мия попыталась загородить собой щель в двери, но квадратный просто поднял ногу в тяжелом ботинке и надавил. Замок хрустнул, как сухая ветка. Дешевая китайская дверь в ее ипотечную студию влетела внутрь, сорвавшись с одной из петель.
