Глава 8. Горизонт событий
Часть I. Аномалия в небе
Пробуждение было резким — не вязким, тягучим выходом из анабиоза, как в первые дни после перерождения, а мгновенным включением, словно кто-то щёлкнул невидимым тумблером в моей голове. Я распахнул хитиновые пластины, заменявшие мне веки, и уставился в темноту собственной норы, пытаясь понять, что именно вырвало меня из сна. Темнота молчала. Стены из спрессованного пепла и стеклянных осколков, которые я так старательно укреплял последние несколько циклов, были на месте. Плесень — мой живой ковёр, моя ферма, моя кормилица — тихо светилась привычным золотисто-фиолетовым светом, разросшаяся ещё гуще прежнего. Она покрывала теперь не только стены, но и значительную часть пола, создавая мягкую, пружинящую подстилку, на которой так удобно было лежать, свернувшись в клубок.
Всё было на своих местах. Вход в нору, замаскированный обломками хитина и утрамбованным пеплом, оставался нетронутым — я бы почувствовал, если бы кто-то пытался его разгрести. Воздух был тёплым, влажным, насыщенным спорами плесени и лёгким ароматом эссенции, которую моя микроферма источала в процессе роста. Идеальные условия. Идеальное убежище. Так почему же я проснулся с таким чувством, будто по моему панцирю провели ледяной иглой?
Я пошевелил усами-антеннами. Новые сенсоры, которые я приобрёл после Эволюции в Мусорного Жука-Крепыша, работали на порядок лучше старых, тараканьих. Более короткие, но более толстые, покрытые дополнительными ямками и щетинками, они были настоящими биоинженерными шедеврами, заточенными на улавливание малейших колебаний среды. Я направил их в разные стороны, сканируя пространство вокруг норы. Вибрации, которые они улавливали, были... странными.
Нет, не так. Они были неправильными.
Свалка никогда не была тихой. Даже в самые спокойные периоды, когда крупные хищники отсыпались после обильной трапезы, а мелкие падальщики затаивались в своих убежищах, здесь всегда присутствовал фоновый шум. Гул далёких магических разрядов, потрескивание остывающих артефактов, шорох осыпающегося пепла, едва уловимые вибрации от движения тысяч и тысяч микроскопических существ, копошащихся в верхних слоях почвы. Этот шум был таким же естественным, как дыхание. Я привык к нему настолько, что перестал замечать, — как человек перестаёт слышать тиканье часов в собственной комнате.
Сейчас его не было.
Тишина стояла такая глубокая, такая абсолютная, что она казалась осязаемой. Словно кто-то накрыл Свалку гигантским звуконепроницаемым колпаком, отрезав её от всех привычных вибраций. Даже моя плесень, обычно чутко реагирующая на малейшие изменения окружающей среды, замерла, прекратив своё мерное пульсирование. Она просто светилась — ровно, статично, безжизненно.
