Заседания в созвездии Персеи были долгие и шумные, а начинались все одинаково — с поисков врага. Совет, что правил Персеей, был на редкость упрям, всех держал в страхе и полагал это главной своей доблестью.
Под огромной люстрой, в которой из тысячи огней горела одна треть — остальные погасили в знак твёрдости, о чём извещала табличка над входом, — они и сидели: рогатые и гладкие, перепончатые и чешуйчатые, одни до того крупные, что не умещались в кресле, другие до того мелкие, что набивались в одно по трое. В дальнем конце зала несколько кресел стояли под белыми чехлами, нетронутые, и сквозняк чуть шевелил полотно. К высокой трибуне двое служителей приставили лесенку, неся её торжественно, как знамя, и по ней, постукивая каблучками, взошла председательница Пика.
Была она такая малорослая, что за высокой трибуной скрылась целиком, с макушкой, и зал видел теперь не её, а только огромную начищенную трубу, что висела у Пики на ремне через плечо и широким раструбом торчала над кафедрой. Труба была больше самой хозяйки и сияла, надраенная до жара. Пика развернула раструб на зал, набрала воздуху — слышно было до последних рядов, со свистом, — и ударила:
— Враг!
От этого крика уцелевшие огни тренькнули, а где-то в задних рядах кто-то поперхнулся обедом. Четырёхрукий толстяк в первом ряду зааплодировал всеми четырьмя ещё до того, как узнал, кто враг, — и захлопал вдвое горячее, когда на него обернулись соседи.
— Комета! — гремела труба, и от раструба расходился ветерок, шевеливший чешую в первых рядах. — Вчера она прошла краем нашего сектора и махнула хвостом! Все видели?
— Все! — отозвался зал, хотя видеть никто не мог: окна заслонили щитами ещё при позапрошлой власти.
— Это было неуважение! Кто машет хвостом в сторону Персеи — тот машет в сторону всего порядочного неба!
Секретарь — долговязый и невозмутимый, цветом и выражением похожий на затянувшийся дождь, — потянул из-под стола край длинного списка и пошёл с ним вдоль боковой стены. Список разматывался, шуршал, цеплялся за подлокотники, а мелкота из вторых рядов подхватывала провисающее и передавала над головами, и хвост его ещё колыхался у дверей, когда на дальней стене под потолком явился свежий номер — длинный, в перенос — и короткая подпись: «Комета. Хвост».
— Что положим за хвост? — спросил секретарь, не оборачиваясь.
— Полный пакет!
На слове «пакет» в середине зала зашевелилось то, что весь час казалось забытой уборщиками стопкой. Стопка вздохнула, осела и стала подниматься — слой за слоем, с глубоким скрипом, и зал ждал почтительно: торопить Слойю не смел никто. Поднявшись, главная по сводам полезла за нужной бумагой в собственные складки — и тут же в них заблудилась: вытащила не ту, выронила, и та спланировала в первый ряд, где её заботливо вернули снизу по рукам. Бумаги у Слойи не кончались, и злые языки в передних рядах уверяли, будто она ими прирастает.
