Взрослый билет
Утро на Альфе Центавра начиналось дважды. Сперва из-за горизонта тяжело, словно нехотя, вставало большое белое солнце, а следом за ним выкатывалось второе, поменьше, рыжее и суетливое. Тени во дворах на минуту двоились, ломались, и всякий, кто шёл в этот час по улице, вёл за собой сразу два силуэта, не всегда между собой согласных. Местные к этому давно притерпелись и теней не считали, как на Земле не считают облаков.
Посёлок под куполом просыпался с привычным гулом, и пахло на улице тёплой пылью да пригоревшим сахаром, потому что у кого-то с утра барахлил кухонный автомат. У соседей напротив пожилой колонист обходил свои грядки и вполголоса бранил умную рассаду за то, что та лениво тянулась к свету и поворачивалась за ним, точно прикормленная. За забором справа круглое, как подушка, существо нянчило троих чужих малышей, ловко перехватывало их мягкими руками, а четвёртой отбивало старый выцветший мяч, чтоб не укатился.
Лиза сидела на пороге, жмурилась от двойного света и водила пальцем по нагретому пластику крыльца. Она прожила тут всю жизнь, а наглядеться так и не успела, потому что каждое утро было щедрым на какую-нибудь чепуху, и Лиза собирала эти прелести, как другие дети собирают камешки, и от полного кармана делалось хорошо.
А Костя на всё это и смотреть не хотел.
Он торчал у перил, наглухо застегнув казённую дорожную куртку. Стояла она колом и жала в плечах, но расстегнуть ворот значило сдаться, снова сделаться домашним мальчиком, и Костя терпел. Руки он держал за спиной и старательно сводил брови, а с самого подъёма говорил на полтона ниже собственного голоса. От этого чужого баса ему было неловко до судорог в скулах, но отступить он уже не мог. Свои четырнадцать он нёс в это утро осторожно и важно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать.
Высоко над куполом медленно и беззвучно пролетело что-то огромное и тёмное, на миг заслонившее собою оба солнца разом. По двору, по грядкам, по запрокинутым лицам скользнула короткая прохладная тень, словно кто-то наверху прикрыл свет ладонью. То ли небесный кит, каких гоняют с грузом меж колониями, то ли сбитая в плотную тучу стая, не разобрать. Нянька о четырёх руках повела за ней всеми глазами разом, колонист задрал голову, и даже умная рассада потянулась вслед уходящему. А Костя и тут не дрогнул, не поднял лица, потому что капитан на всякую невидаль над головой шею не выворачивает, как бы она у него ни чесалась.
По улице, тяжело переваливаясь с боку на бок, катилась тётушка Маума, соседка необъятная и добродушная, что с самого отлёта родителей взяла обычай заглядывать к детям по утрам, живы ли, не спалили ли чего. Она грузно осела у крыльца и протянула что-то тёплое, круглое, завёрнутое в настоящее, с Земли привезённое вафельное полотенце.
