ЗАПРЕТНАЯ ПЕСНЯ ДРЕВНИХ
Ветер, пахнущий полынью и старой пылью, гулял среди безмолвных курганов. Он перебирал стебли ковыля, словно струны гигантского, забытого богами инструмента, и выл в глубоких расщелинах Уральских предгорий. Это был не просто ветер – это был шепот. Шепот тех, кто ушел, но чья тень еще цеплялась за склоны холмов, за камни, за корни древних сосен. Иногда, в особые ночи, когда луна становилась бледной и плоской, как серебряная монета, шепот сливался в едва уловимую мелодию. Ее слышали лишь немногие: старики, чей слух уже отказывался различать голоса живых, да безумцы, бродившие по степи. И еще один человек. Булат. Он сидел на краю самого высокого кургана, который местные звали Хан-Тюбе – Ханская Вершина. Его пальцы, грубые и порезанные, но невероятно чуткие, лежали на гладкой деке домбры, не касаясь струн. Он не играл. Он слушал. Слушал, как стонет земля под ногами. Слушал тишину, которая была громче любого гуля. В этой тишине жили голоса. Неясные, обрывчатые, как сон, который не можешь вспомнить наяву. Они звали. Звали его. И он боялся ответить. Боялся того, что случится, если его пальцы, помнящие каждую народную песню, каждую городскую балладу, наконец коснутся струн не для того, чтобы играть знакомое, а для того, чтобы озвучить эту тишину. Он вздрогнул, когда холодная капля дождя упала ему на тыльную сторону ладони. Гроза собиралась на западе, черные тучи пожирали последние полосы багрового заката. Пора было возвращаться в деревню. Булат встал, отряхнул с поношенных штанов прилипшие былинки и, накинув на плечи потрепанный чапан, последний раз окинул взглядом море темнеющей степи. Он не знал, что сегодня ночью шепот станет криком. И что крик этот будет обращен к нему. Дождь хлестнул ему в лицо, когда он спускался с кургана. Ветер теперь выл по-иному – не печально, а яростно, предвещая бурю. Булат ускорил шаг, прижимая домбру к груди, как дитя. Инструмент был теплым, почти живым. Иногда ему казалось, что он чувствует, как под полированной древесиной тихо вибрирует что-то, похожее на сердцебиение. Он отмахнулся от этой мысли – бред усталого путника. Но сердце его билось в унисон с надвигающейся грозой, с тревожным, нарастающим гулом, который исходил не только с небес, но и из-под земли, из самых курганов. Первая молния рассекла небо, осветив на мгновение всю степь ослепительно-синим светом. И в этот миг Булат увидел ее. На соседнем холме, у подножия старого, полуразрушенного каменного изваяния – каменной бабы, стояла фигура. Высокая, прямая, с развевающимися на ветру черными волосами. Она не пыталась укрыться. Она смотрела на него. Вспышка погасла, и тьма поглотила все. Когда грянул гром, заглушая все остальные звуки мира, Булат зажмурился. А когда открыл – фигура исчезла. Осталось лишь покалывание в кончиках пальцев и странная, незнакомая нота, застрявшая где-то глубоко в памяти, будто осколок того ослепительного света. Он почти бегом бросился к тусклым огонькам деревни вдали. Запретная песня начиналась не со звука, а с тишины. И с взгляда незнакомки в ночи.
